С каждого индиянца ежегодно по ефимку

Моя записная книЖЖка

Французистое тщеславие князя Горчакова
Я
lev_dmitrich
гор4

В России личные чувства императора Александра II, не только его дружеское расположение к своему дяде (прим. к прусскому королю Вильгельму I, который был братом матери Александра II, Александры Федоровны.), но и анти­патия к Франции, служили нам известной гарантией, значение которой могло быть подорвано французистым (franzosirende) тщеславием князя Горчакова и его соперничеством со мной. Было поэтому болышой удачей, что тогдашняя ситуация дала нам возможность оказать России услугу в отношении Черного моря. Подобно тому как недовольство русского двора упраздне­нием ганноверского престола (прим. Ганноверское королевство было присоединено к Пруссии в результате австро-прусской войны 1866 г. Сестра королевы Марии Ганноверской, принцесса Александра, была замужем за сыном Николая I, великим князем Константином), вызванное родственными свя­зями королевы Марии, смягчено было территориальными и финансовыми уступками, сделанными в 1866 г. ольденбургским родственникам русской династии (прим. родственные связи великих герцогов Ольденбургских с Романовыми восходят к браку второй дочери Петра I Анны Пет­ровны (1708—1728) с герцогом Голыптейн-Готторпским), так и в 1870 г. представи­лась возможность оказать услугу не только династии, но и Рос­сийской империи на почве политически неразумных и поэтому на длительный срок невозможных постановлений, которые огра­ничивали Российскую империю в отношении независимости принадлежащего ей побережья Черного моря. Это были самые неудачные постановления Парижского трактата (прим. Парижский трактат 1856 г. определил условия мира между Россией, с одной стороны, и Англией, Францией, Сардинией и Турцией — с другой, после окончания Восточной войны 1853—1856 гг. В числе про­чих условий мира трактат объявлял Черное море нейтральным; державы, в первую очередь Россия, лишались права держать там военный флот, береговые укрепления подлежали срытию. В октябре 1870 г. русское правительство поставило в известность европейские державы о своем отказе от этой статьи Парижского трактата. Несмот­ря на протесты Англии, Лондонская конференция в январе — марте 1871 г. согласилась отменить соответствующую статью Парижского мира): стомиллион­ному народу нельзя надолго запретить осуществлять есте­ственные права суверенитета над принадлежащим ему побе­режьем. Длительный сервитут (прим. ограничение суве­ ренитета государства над его территорией) такого рода, какой был предо­ставлен иностранным государствам на территории России, яв­лялся для великой державы невыносимым унижением. Для нас же это было средством развивать наши отношения с Россией.

гор2
Парижский конгресс 1856 г.

Князь Горчаков лишь неохотно отозвался на мою инициа­тиву, когда я стал зондировать его в этом направлении. Его личное недоброжелательство было сильнее сознания его долга перед Россией. Он не хотел от нас никаких одолжений и доби­вался отчуждения от Германии и благодарности со стороны Франции. Мне пришлось обратиться к содействию честного и всегда доброжелательного к нам тогдашнего русского военного уполномоченного, графа Кутузова, чтобы мое предложение во­зымело действие в Петербурге. С моей стороны едва ли будет несправедливостью по отношению к князю Горчакову, если я скажу, основываясь на наших с ним отношениях, продолжав­шихся несколько десятков лет, что его личное соперничество со мной имело в его глазах большее значение, нежели интересы России: его тщеславие и его зависть по отношению ко мне были сильнее его патриотизма.

Для болезненного тщеславия Горчакова характерны отдель­ные замечания в беседах со мной во время его пребывания в Бер­лине в мае 1876 г. Говоря о своем утомлении и о желании выйти в отставку, он сказал: Jе ne puis cependant me presenter de- vant Saint-Pierre au ciel sans avoir preside la moindre chose en Europe» [«Между тем я не могу явиться к святому Петру на небеса, не попредседательствовав хотя бы по ничтожней­ шему поводу в Европе»].
Я просил его вследствие этого председательствовать на происходившей тогда конференции дипломатов, которая имела, однако, лишь официозный характер, на что он пошел. На до­суге, при слушании его длинной председательской речи, я на­писал карандашом: pompous [напыщенный], pompo, pomp, р о т , ро. Мой сосед, лорд Одо Россель, выхватил у меня этот листок и сохранил его.
Сделанное тогда же другое заявление гласило: «Si je me retire, je ne veux pas m'eteindre comme une lampe qui file, je veux me coucher comme un astre» [«Если я выйду в отставку, я не хочу угаснуть, как лампа, которая меркнет, я хочу закатиться, как светило»]. Учитывая эти высказывания, не­ удивительно, что его не удовлетворила его последняя роль на Берлинском конгрессе 1878 г., на который император назначил главным уполномоченным не его, а графа Шувалова, так что лишь последний, а не Горчаков, располагал голосом России.
Горчаков некоторым образом вынудил у императора согла­сие на свое назначение членом конгресса, что удалось ему благодаря той традиционной деликатности, с какой обращаются в России с заслуженными государственными деятелями высших рангов. Еще на конгрессе он пытался по возможности предо­хранить свою популярность в духе «Московских ведомостей» (прим. в 60—80-х годах XIX в., когда во главе «Московских ведомостей» стоял М. Н. Катков, эта газета в области внешней политики резко выступала против политики сближения с Германией) против того, чтобы на ней отразились сделанные русскими уступки, и не участвовал под предлогом недомогания в тех заседаниях конгресса, когда они стояли на очереди, заботясь одновременно о том, чтобы его видели у окна нижнего этажа его квартиры на Унтер-ден-Линден. Он хотел сохранить воз­можность уверять в будущем русское «общество», что он не виновен в русских уступках: недостойный эгоизм за счет своей страны.
Кроме того, заключенный Россией мир и после конгресса оставался одним из самых выгодных, если его самым выгодным из когда-либо заключенных ею после войн с Турцией. Непосред­ственные завоевания России были в Малой Азии: Батум, Карс и т. д. Но если Россия действительно считала себя заин­тересованной в освобождении балканских государств греческого вероисповедания из-под турецкого господства , то и в этом отношении результатом был крупный шаг вперед греческо-христианского элемента и в еще большей мере — значительное ослабление турецкого господства. Между первоначальными, игнатьевскими, условиями Сан-Стефанского мира и резуль­татами конгресса разница в политическом отношении не имела значения, что доказала легкость отпадения южной Болгарии и присоединения ее к северной. Но если бы это и не произошло, общие достижения России после войны даже и в результате решений конгресса остались более блестящими, чем прежние.

гор3
Берлинский конгресс 1878 г.

Во время Берлинского конгресса нельзя было предвидеть того развития, в итоге которого оказалось, что, жалуя Болгарию племяннику тогдашней русской императрицы, принцу Баттенбергскому, Россия отдает ее в ненадежные руки. Принц Баттенбергский был русским кандидатом для Болгарии, и при его близком родстве с императорским домом можно было пред­полагать, что отношения эти будут длительными и прочными. Император Александр III объяснял отпадение своего кузена попросту его польским происхождением; «польская мать» [«Polskaja mat»] (прим. мать Александра Баттенбергского, Юлия Гауке, происходила из поль­ ского дворянского рода) — было его первым возгласом, когда он разо­чаровался в поведении своего кузена.
Возмущение России результатами Берлинского конгресса было одним из тех явлений, которые оказывались возможными наперекор истине и разуму в условиях, когда пресса в отноше­нии внешнеполитическом так мало понятна народу, как рус­ская, и когда на нее с такой легкостью производят давление. Влияние, которым пользовался в России Горчаков, подстре­каемый злобой и завистью к своему бывшему коллеге, гер­манскому имперскому канцлеру, и поддерживаемый своими французскими единомышленниками и их французскими свой­ственниками (Ванновский, Обручев), было достаточно сильным, чтобы инсценировать в прессе во главе с «Московскими ве­домостями» видимость возмущения ущербом, нанесенным, будто бы, России на Берлинском конгрессе неверностью Гер­мании. На самом деле на Берлинском конгрессе не было вы­сказано ни одного русского пожелания, принятия которого не добилась бы Германия, иногда даже путем энергичных шагов (Auftreten) перед английским премьер-министром (прим. Дизраэли), несмотря на то, что он хворал и лежал в постели. Вместо того чтобы быть за это признательными, нашли соответствующим русской политике продолжать, под руководством пресыщенного жизнью, но все еще болезненно тщеславного князя Горчакова и москов­ских газет, работать над дальнейшим взаимным отчуждением России и Германии, в чем нет надобности в интересах как од­ной, так и другой из великих соседних империй. Мы ни в чем не завидуем друг другу и нам нечего приобретать друг у друга, что могло бы нам пригодиться. Для наших взаимоотношений опасны лишь личные настроения, какими были горчаковские и какими являются настроения высокопоставленных военных, породнившихся путем браков с французами, или, наконец, нелады между монархами, подобные тем, какие были вызваны уже перед Семилетней войной саркастическими замечаниями Фридриха Великого по адресу русской императрицы Елизаветы Петровны. По­ этому личные взаимоотношения между монархами обеих стран имеют большое значение для мира между двумя сосед­ними империями, поводом к нарушению которого могли бы оказаться лишь личные чувства влиятельных государственных деятелей, но отнюдь не расхождение интересов.
Подчиненные Горчакова по министерству говорили о нем: «И se mire dans son encrier» [«Он любуется собою, смотрясь в чернильницу»], — совсем, как Беттина [фон Арним] гово­ рила о своем шурине, знаменитом Савиньи: «Он не может перешагнуть канавы, не полюбовавшись своим отражением». Большая часть горчаковских депеш, и притом самые содер­жательные, писаны не им самим, а Жомини, весьма искусным редактором, сыном швейцарского генерала, принятого импе­ратором Александром на русскую службу. Когда диктовал Горчаков, то в депешах было больше риторического подъема, но более деловой характер носили депеши, написанные Жомини. Когда Горчаков диктовал, он любил принимать определенную позу, произнося в виде вступления: «ecrivez» [«пишите»], и если секретарь [Schreiber] понимал, что от него требуют, он непре­менно бросал при особенно закругленных периодах восхищен­ные взгляды на своего шефа, который был к этому весьма чувствителен. Горчаков владел с одинаковым совершенством русским, немецким и французским языками.


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»



?

Log in

No account? Create an account