Я

Разгром армии Врангеля и конец Белого Крыма

unnamed

В конце сентября месяца Врангель сосредоточивает почти все силы Кутепова (развернувшего в 1-ю армию 1-й, 3-й армейские корпуса и корпус Барбовича) в направлении Александровска, берет Александровск и затем Синельниково. Создав таким образом зону перед Александровском, переправляется через Днепр южнее Кичкас и предпринимает операцию наподобие той, которую я ему рекомендовал в июле, только без обеспечения со стороны Екатеринослава и без занятия Николаева — Вознесенска и наступления оттуда, т.е. что-то куцее, точно страница, вырванная из книги, и, как все неполное, обреченное на неудачу.
Наступление идет удачно, захватываются пленные, пулеметы, орудия. В районе Балино на Покровское начинается вторая переправа белых в поддержку Александровска. Встретивший меня на улице генерал Артифексов (генерал для поручений при Врангеле) сказал мне: «Ну что же? Вопреки вашим уверениям, как видите, мы побеждаем». Мне пришлось с ним согласиться, но вместе с тем я заметил: «Ведь я в тылу, а вы знаете мое мнение о тыле; очень рад, если я ошибся, но боюсь, что я в данном случае окажусь правым». Артифексов замахал руками и, весело посвистывая, пошел своей дорогой.
Между тем войска Кутепова наступали от Александровска прямо на запад во фланг и тыл Каховской группе. Атакой красной конницы (всего одной бригадой) в первую голову были разбиты белые у Покровского, а потом уже всей 2-й Конной армией в районе Шолохова красная конница прорвала фронт Кутепова, смяла конницу Барбовича и заставила 3-й корпус бежать к переправам, бросая пулеметы и орудия. 14 октября было разгромом войск Кутепова, самых боеспособных в то время частей Врангеля.
Все это, конечно, не было опубликовано в тылу. Я опять был в Ливадии, когда ко мне явились «украинские и татарские организации» с воплями и стенаниями о спасении «родины» и гибели «отечества».
Это время было опять минутой слабости. Меня убедили написать Врангелю письмо с указанием об удручающем впечатлении неудач на фронте. Ожидая неудач от такого командования и такого ведения дел, я все же был поражен. Принужден сознаться в отсутствии определенного мнения у меня самого в тот момент. Врангель ответил мне очень милым письмом, но с уверением, что на фронте все идет великолепно.
Тыл волновался, обвиняя меня в дезертирстве и в том, что я умышленно пользуюсь «французским вопросом», чтобы не ехать на фронт. Доходило до того, что мне это говорили в лицо (конечно, люди, знавшие меня, в виде дружеского укора).
Красные между тем развивали наступление на Таганрогском направлении: 8000 штыков и 2000 шашек — группа начдива; 9-я стрелковая дивизия — 4000 штыков и 5000 шашек; Никопольская группа — 10 500 штыков и 9500 шашек; Каховская группа — 22 500 штыков и 3000 шашек; тут же была 1-я Конная армия в составе 6–7 тысяч шашек. В районе Александровска — резерв [138] около 6000 штыков и 500 шашек. Итого 51 тысяча штыков и 27 тысяч шашек. Группировка сил явно указывала главный удар в сторону Перекопа. Наличие крупных масс конницы позволяло одновременно делать налет и на тыл Сальковского направления.
Врангель этому противопоставлял около 50 000 штыков и около 25 000 шашек, растянутых по фронту главным образом в северо-восточном и восточном направлениях.
Находясь в положении необходимости вести борьбу по внутренним операционным линиям, он, растянув войска всюду, не оставил себе крупного резерва, а части Кутепова, кроме того, только что были разбиты на правом берегу Днепра. Управление Врангелем было потеряно.
У Каховки был смят растянувшийся по побережью, желая прикрыть все, 2-й корпус Витковского и побежал к Перекопу, где имелся еще 4-й корпус Скалона, составлявший со 2-м корпусом и кубанцами 2-ю армию генерала Драценко (героя кубанского поражения белых).
Красные, преследуя пехотой 2-ю армию, бросили свою конницу от Каховки на Сальково — на тылы 1-й армии Кутепова и Донской армии Абрамова. И их войска должны были бежать вперегонки, пробиваясь к Сальковскому перешейку. Произошло то, о чем я предупреждал.
Подробностей этого бегства я не знаю, потому что в тылу все усиленно скрывалось, так что могу передать только рассказы обозных беженцев и кое-какие отрывочные сведения из Ставки. Суть дела заключалась в том, что академически правильно задуманный красными маневр Врангель позволил провести в жизнь как добросовестный и хорошо выученный обозначенный противник.
Несмотря на то что план красного командования или его возможность были ясны еще в августе месяце благодаря упорному удерживанию и устройству Каховского плацдарма, Врангель, желавший все прикрыть в Северной Таврии, резерва, как я уже сказал, не оставил. Товарищ Буденный блестяще использовал положение и врубился в обозы белых в районе Ново-Алексеевки. Правда, пробившиеся с севера части донцов и Кутепова проложили себе дорогу назад, но ради этого должны были спешно уйти с фронта, да и конница для длительного удержания чего-нибудь не годится. Одним словом, конная операция красных была блестяща. Но красная пехота и вообще все части, преследовавшие белых, должны были бы поторопиться, тогда не ушел бы никто из армии Северной Таврии. Тут же разгром был главным образом моральный и обозный.


perekop_karta-79efbc394708ca931c6dc473762ba1a5


Интересный инцидент произошел при встрече моей с Врангелем, когда я, будучи вызван в Ставку и не застав ее в Севастополе, был отправлен в Джанкой. При моем входе он метался по салону своего вагона. Еле успели поздороваться, он потащил меня к карте, и произошел приблизительно следующий разговор. Врангель: «Вы знаете, Буденный здесь (палец ткнулся в Ново-Алексеевку).
Я. — Сколько?
В. — 6–7 тысяч.
Я. — Откуда он, с неба или Каховки?
В. — Шутки неуместны: конечно, с Каховки.
Я. — Значит, мои расстроенные нервы оказались правы. К сожалению, они расстроились еще больше. Вы хотите знать мнение расстроенных нервов. Если да, они просят изложения обстановки.
В. — Кутепов по радио из Петровского о частях своих не говорит, думаю, при концентрическом отступлении к Салькову сосредоточились. Ново-Алексеевка занята противником неизвестной силы, но конницей. На Кутепова и донцов с севера и востока не наседают. Драценко в Перекопе, его силы собрались к нему, настроение плохое. Красные заняли Чаплинку. Что вы думаете?
Я. — Есть ли у вас кто-нибудь в Салькове?
В. — Там Достовалов (начальник штаба Кутепова). С 2000 штыков Кутепова, и я ему с тыла собрал около 1500 штыков.
Я. — Дайте взвесить... Мои расстроенные нервы говорят мне, что это есть момент необходимости присутствия старшего начальника. Я бы отдал приказ: Достовалову атаковать Ново-Алексеевку, Кутепову об этом радио и атака в направлении Сальково — одновременно.
Буденный принужден будет отойти, ему остается лазейка к северо-востоку, надо ему ее дать, мы слишком слабы, чтобы не толкать его на спасение своих частей, иначе он будет серьезно драться. Собрать донцов (конных) и Барбовича, и с Кутеповым и вами во главе — на Чаплинку во фланг и тыл Каховской группе красных. Ведь это будет около 20 000 шашек. Вот общий план. Мелочи: надо узнать, куда отойдет Буденный, куда поставит заслон. Но Крым пока что будет спасен, потом можно будет проводить мой план его защиты и замирения с красными.
В. — Да, вы правы, я с вами согласен. Это будет красивая операция. Надо будет приказать собирать все донесения и приказы: важно для истории. Я сейчас переговорю с Павлушей (Шатилов)».
На том мы расстались. Я вернулся в Севастополь и был страшно удивлен, узнав, что главком тоже вернулся туда же. Кутепов пробился назад вместе с Абрамовым. А Врангель предпринять операцию и выехать впереди войск не рискнул. Белые были загнаны за перешейки и расположились в окопах, оплетенных проволокой и расположенных прямолинейно один за другим в расстоянии 1–2 верст без всяких приспособлений для жилья. Морозы наступили до 16 градусов. Была обстановка, подобная началу 1920 г., только войск насчитывалось 60 тысяч человек (строевых частей, приехавших в Константинополь, а сколько еще было брошено в Крыму). Что испытали эти несчастные, загнанные люди, не знавшие, за что они дерутся, трудно описать. Если это испытывали люди, подобные мне, это им поделом: они действовали сознательно и боролись за определенные идеи, но те, эта масса солдат и офицерства, в особенности последняя, которая сама часто была из прежних солдат, т.е. тех же крестьян, они-то при чем? Вот это вопрос, который заставлял меня очертя голову бросаться впереди цепей при первой обороне Крыма и который заставлял меня так долго колебаться уже тогда, когда я ушел после Каховского боя в отставку. Отлично сознаю, какой вред я этим принес, сознаю в особенности теперь, когда деятельно занялся своим политическим образованием, — но как было поступить иначе тогда? Одно скажу: от понятия чести никогда не отступался; то, что обещал, я сделал, и, уже отойдя от дела, я переживал за других ужасы, на которые их обрекли деятели белых, метался от одного решения к другому, то возмущаясь Врангелем и его присными, то готовый с ними помириться, лишь бы избежать катастрофы.
Окончательно растерявшийся Врангель для обороны перешейков решил сделать перегруппировку, т.е. на более доступное Перекопское направление направить более крупную армию Кутепова, а на Чонгарское посадить Драценко; по ходу же отступления Кутепов был на Чонгаре, а Драценко на Перекопе, и началась рокировка (хорошо она проходит только в шахматах). Для защиты Крыма Врангель хотел использовать части, оставшиеся в Польше, и хотел туда сплавить меня, но этот его план сам собою отпал благодаря крушению Крыма.
В доказательство своей окончательной растерянности Врангель сам остался в тылу у судов, а Кутепова назначил защищать Крым и производить рокировку войск. Красные же не захотели изображать обозначенного противника и атаковали перешейки. Часть людей в это время сидела в окопах, часть ходила справа налево и слева направо, но под натиском красных все вместе побежали.
Были отдельные случаи упорного сопротивления, были отдельные случаи геройства, но со стороны низов; верхи и в этом участия не принимали, они «примыкали» к Судам. Что было делать рядовым защитникам Крыма? Конечно, бежать возможно скорее к судам же, иначе их предадут на расправу победителям. Они были правы. Так они и поступили.
11 ноября я по приказанию Врангеля был на фронте, чтобы посмотреть и донести о его состоянии. Части находились в полном отступлении, т.е., вернее, это были не части, а отдельные небольшие группы; так, например, на Перекопском направлении к Симферополю отходили 228 человек и 28 орудий, остальное уже было около портов.
Красные совершенно не наседали, и отход в этом направлении происходил в условиях мирного времени.
Красная конница вслед за белой шла на Джанкой, откуда немедленно же выехал штаб Кутепова на Сарабуз. В частях же я узнал о приказе Врангеля, гласившем, что союзники белых к себе не принимают, за границей жить будет негде и не на что, поэтому, кто не боится красных, пускай остается. Это было на фронте. В тыл же, в Феодосию и в Ялту, пришла телеграмма за моей подписью, что прорыв красных мною ликвидирован и что я командую обороной Крыма и приказываю всем идти на фронт и сгружаться с судов. Автора телеграммы потом задержали: это оказался какой-то капитан, фамилии которого не помню. Свой поступок он объяснил желанием уменьшить панику и убеждением, что я выехал на фронт действительно для принятия командования. И в Феодосии, и в Ялте этому поверили и, помня первую защиту Крыма, сгрузились с судов: из-за этого произошла сильная путаница и потом многие остались, не успев вторично погрузиться.


Правительство_Юга_России

Правительство Юга России

Эвакуация протекала в кошмарной обстановке беспорядка и паники. Врангель первый показал пример этому, переехал из своего дома в гостиницу Киста у самой Графской пристани, чтобы иметь возможность быстро сесть на пароход, что он скоро и сделал, начав крейсировать по портам под видом поверки эвакуации. Поверки с судна, конечно, он никакой сделать не мог, но зато был в полной сохранности, к этому только он и стремился.
Когда я 13–14-го ехал обратно, то в тылу всюду были выступления в пользу красных, а мародеры и «люмпен-пролетариат» разносили магазины, желая просто поживиться. Я ехал как частное лицо, и поэтому на мое купе II класса никто не обращал внимания и я мог наблюдать картины бегства и разгул грабежа. В ту же ночь я сел на случайно подошедший ледокол «Илья Муромец», только что возвращенный французским правительством Врангелю и вернувшийся «к шапочному разбору».
Мой доклад по телеграфу Врангелю гласил, что фронта, в сущности, нет, что его телеграмма «спасайся кто может», окончательно разложила его, а если нам уходить некуда, то нужно собрать войска у портов и сделать десант к Хорлам, чтобы прийти в Крым с другой стороны.
Для моей жены, правда, было отведено место на вспомогательном крейсере «Алмаз», который к моему приезду уже вышел в море, а для меня места на судах не оказалось, и я был помещен на «Илью Муромца» по личной инициативе морских офицеров.
Туда же я поместил брошенные остатки лейб-гвардии Финляндского полка с полковым знаменем, под которым служил часть германской войны, и выехал в Константинополь. Прибыв в Константинополь, я переехал на «Алмаз», туда же скоро приехал и Кутепов. Последний страшно возмущался Врангелем и заявил, что нам нужно как-нибудь на это реагировать. Мне пришлось ему сказать, что одинаково надо возмущаться и им самим, а мой взгляд, что армия больше, по-моему, не существует.
Кутепов возмущался моими словами и все сваливал на Врангеля. Я ему на это ответил: «Конечно, его вина больше, чем твоя, но это мне совершенно безразлично: я все равно ухожу, отпустят меня или нет. Я даже рапорта подавать не буду, чтобы мне опять не делали препон, а только подам заявление, что я из армии выбыл: мои 7 ранений (5 в германскую и 2 в гражданскую войну) дают мне на это право, об этом ты передай Врангелю». Тогда Кутепов заявил: «Раз ты совершенно разочаровался, то почему бы тебе не написать Врангелю о том, что ему надо уйти? Нужно только выставить кандидата, хотя бы меня, как старшего из остающихся».
— О, это я могу сделать с удовольствием, — ответил я, — твое имя настолько непопулярно, что еще скорее разложит армию, — и написал рапорт, который Кутепов сам повез Врангелю.



266px-Yakov_Aleksandrovich_Slashchov

Генерал Слащёв-Крымский

Я же съехал на берег, чтобы не находиться на «территории» Врангеля, и стал продумывать дальнейшую роль белой армии с точки зрения «отечества»; мои размышления привели меня к заключению, что она может явиться только наймитом иностранцев (конечно, кричать об этом громко было нельзя), и потому я занялся работой на разложение армии. Врангель предал меня суду «чести», который специально для этого учредил, но на этот суд меня не вызвали, так как что же могли инкриминировать частному лицу, желающему говорить правду про армию и ее цели? Суд приговорил меня заочно к исключению со службы, большего он сделать не мог.Это дало мне еще лишний козырь, и я мог выпустить брошюру «Требую суда общества и гласности»


Генерал Яков Слащёв-Крымский «Крым,1920»



Я

Они верили в Японию и наносили удар ради нее своими жизнями

ffc7c87f7b0a991087c5d36138b4e8f9

27 октября, через 10 дней после того, как первый американский солдат высадился на Филиппинах, Императорская ставка выпустила следующее историческое коммюнике:
«25 октября 1944 года в 10.45 в 30 милях на юго-восток от острова Сулауан, Филиппины, отряд «Сикисима» Корпуса специальных атак камикадзэ сумел произвести внезапную атаку против вражеского оперативного соединения, включающего 4 авианосца. 2 самолета специальных атак вместе спикировали на один авианосец, вызвав большие пожары и взрывы, что, вероятно, привело к гибели корабля. Третий самолет спикировал на другой авианосец, вызвав огромный пожар. Четвертый самолет спикировал на крейсер, вызвав ужасный взрыв, вскоре после которого корабль затонул».
Таким было громогласное появление камикадзэ. Первой самоубийственной операцией командовал лейтенант Юкио Секи, который вылетел во главе 5 «Зеро», каждый из которых нес 250-кг бомбу. Сам Секи был пилотом-бомбардировщиком, который имел менее 300 часов налета. Остальные пилоты были ничуть не опытнее. Однако из всей пятерки только один самолет промахнулся по цели.
Пилотов-камикадзэ сопровождали 4 истребителя «Зеро». Позднее я узнал, что группой сопровождения командовал мой друг Хироёси Нисидзава, который к этому времени стал уоррент-офицером. Нисидзава умело уклонился от столкновения с более чем 20 «Хеллкэтами» и провел свои 9 самолетов сквозь сильную грозу к вражескому флоту.
После того как 5 камикадзэ спикировали на цель, Нисидзава благополучно вернул свое звено прикрытия на авиабазу Мабалакат на острове Себу и доложил о потрясающем успехе операции.
Буквально все морские летчики начали говорить об этой беспрецедентной атаке. В ходе ее были получены невероятные, которые резко отличались от катастрофического провала на Иводзиме. Как летчик-истребитель, я никогда не одобрял самоубийственных атак, однако нельзя было отрицать, что американский флот у Филиппин получил сильнейший удар. Даже я был вынужден признать, что таранные атаки стали нашим единственным средством борьбы с американскими кораблями.
С этого дня слово «камикадзэ» приобрело совершенно новое значение. Мы знали, что каждый раз, когда самолеты камикадзэ отрываются от земли, наши летчики идут на смерть. Многие из них так и не долетели до цели. Их сбивали вражеские перехватчики, их уничтожал шквал зенитного огня с американских кораблей.
Но те, кто прорвался сквозь все преграды, пикировал с неба подобно ангелу мщения. Иногда у самолета были оторваны крылья, иногда он был весь охвачен пламенем, и все равно они таранили цель. Один за другим, иногда парами, часто шестерками и даже десятками, они в последний раз с ревом проносились по взлетной полосе и улетали к своей цели.
Камикадзэ придали нам новую силу. Их эффективность была совершенно очевидной. Вражеские военные корабли и транспорты, до сих пор неуязвимые для наших атак из-за своей колоссальной огневой мощи, теперь превращались в пылающие костры, оглашаемые истошными криками людей. Камикадзэ вспарывали авианосцы от носа до кормы, потопив их больше, чем все наши остальные системы оружия. Они раскалывали на куски крейсера и эсминцы, беря с противника страшную плату.
Противнику казалось, что наши люди совершают самоубийство, что они бесполезно отдают свои жизни. Вероятно, американцы и другие жители стран Запада так до конца и не сумеют понять: наши люди не считали, что они бесполезно отдают свои жизни. Более того, началось массовое вступление добровольцев в корпус камикадзэ.
Это не было самоубийство! Эти люди, молодые и старые, погибали не напрасно. Каждый самолет, который врезался во вражеский корабль, был ударом в защиту нашей страны. Каждая бомба, которую камикадзэ доставлял в топливные цистерны гигантского авианосца, означала гибель множества людей и уничтожение множества самолетов, которые уже никогда не смогут бомбить нашу родину.
Эти люди имели веру. Они верили в Японию и наносили удар ради нее своими жизнями. Это была дешевая цена: жизнь одного человека за жизни сотен или даже тысяч. Наша страна больше не могла поддерживать свою силу обычными атаками. Мы больше просто не обладали достаточной для этого мощью. И люди, каждый из них, совсем не умирали. Их душа возрождалась заново.
Но, как это уже было не раз, всё это было слишком мало и слишком поздно. Даже огромные потери, которые наносили камикадзэ, не могли остановить чудовищную мощь, собранную американцами. У них было слишком много кораблей, самолетов, пушек и людей.
Вероятно, наши летчики, поднимавшиеся в небо в последний раз, сознавали это. Трудно поверить, что те люди, которые летели в качестве камикадзэ, не осознавали безнадежности военного положения Японии.
Однако они не размышляли и не колебались. Они поднимали в воздух свои нагруженные бомбами самолеты и умирали за свою страну.


Сакаи Сабуро; Кайдин, Мартин; Сайто, Фред «Самурай!»

Я

Мне всегда хотелось сделать мертвую петлю на том грузовике, на котором я летаю

01

Тропический ливень 15 мая принес всем пилотам день отдыха. Впрочем, отдых оказался коротким, так как уже 16 мая перед рассветом несколько В-25 атаковали аэродром. Они пролетели на уровне вершин деревьев, засыпали взлетную полосу бомбами и обстреляли ремонтные мастерские.
Второй день подряд мы сидели за земле, так как потребовался целый день, чтобы засыпать воронки и подготовить летное поле. Мы сидели вокруг казарм, несколько пилотов дремали, остальные обсуждали увеличившуюся интенсивность вражеских налетов.
К нашей группе присоединился пилот бомбардировщика, который приземлился в Лаэ для дозаправки и после налета тоже оказался прикован к земле. Он с интересом слушал наши рассказы об атаках вражеских бомбардировщиков. Потом он с завистью посмотрел на «Зеро», припаркованные на дорожке.
«Знаете, я всегда мечтал летать на истребителе, а не на том грузовике, на который меня посадили, — неожиданно сказал он. А потом вздохнул: — Во время налетов мы несем все больше и больше потерь. Большинство из нас уверены, что они никогда не вернутся домой. Я тоже так думаю».
Потом он повернулся к нам. «Но я был бы полностью удовлетворен, если бы мне удалось сделать одну вещь».
Мы ждали, что же он скажет. Он вдруг улыбнулся. «Мне хотелось бы сделать мертвую петлю на том грузовике, на котором я летаю. Вы можете представить, как бы все это выглядело?»
Один из пилотов «Зеро» вежливо заметил: «Если бы я был на твоем месте, я не стал бы даже пытаться. Ты никогда не выйдешь из петли целиком, даже если тебе и удастся закрутить ее».
«Я тоже так думаю», — кивнул пилот бомбардировщика. Мы следили за ним, пока он шел через летное поле и залезал в кабину истребителя. Там он посидел некоторое время, изучая органы управления. Тогда мы еще не подозревали, что мы все запомним этого пилота на всю оставшуюся жизнь.
День тянулся медленно, и вечером Нисидзава, Ота и я пошли в радиорубку, чтобы послушать музыкальный час, который австралийцы передавали ежедневно. Внезапно Нисидзава сказал: «Эта музыка... Послушайте. Это ведь «Дане Макабр», пляска смерти?»
Мы кивнули. Нисидзава воскликнул: «Это натолкнуло меня на мысль. Вы же знаете, что завтра мы должны лететь обстреливать Порт-Морсби? Почему бы нам самим не станцевать небольшой танец смерти?»
Ота фыркнул: «Что за чушь ты несешь? Ты, похоже, просто спятил».
Нисидзава запротестовал: «Нет, все нормально. Перед тем, как лететь домой, давайте мы втроем вернемся и сделаем над аэродромом Порт-Морсби несколько демонстрационных петель. Они на земле просто рехнутся от этого».
Ота осторожно заметил: «Это может быть забавно, но что скажет командир? Он никогда не разрешит нам такое».
На это последовал невозмутимый ответ: «Разве? А кто сказал, что он должен об этом знать?» И Нисидзава широко улыбнулся.
Мы отправились в казарму и уже там шепотом продолжили обсуждение планов на завтра. Мы не боялись появиться над Порт-Морсби всего втроем, ведь мы в общей сложности сбили 65 самолетов. На моем счету были 27, у Нисидзавы — 20, а Ота сбил 18.
На следующий день мы атаковали Порт-Морсби максимальными силами — 18 «Зеро». Группой командовал лично капитан-лейтенант Тадаси Накадзима. Мы с Ни-сидзавой летели его ведомыми.
Неожиданно выяснилось, что обстреливать на аэродроме нечего. Противник надежно замаскировал все находившиеся на аэродроме бомбардировщики. Но в воздухе все обстояло иначе. Над аэродромом находились 3 группы вражеских истребителей. Мы повернули на первую группу и пошли в лобовую атаку. В завязавшемся бою 6 Р-39 рухнули на землю, охваченные пламенем, причем 2 из них сбил я. Несколько «Зеро» вышли из боя, чтобы обстрелять аэродром, что закончилось для них скверно. 2 самолета, получившие серьезные повреждения, разбились на отрогах хребта Оуэн Стэнли на обратном пути.
После схватки мы перестроились. Как только группа собралась, я просигналил капитан-лейтенанту Накадзима, что намереваюсь догнать вражеский самолет. Он помахал рукой, разрешая, и я с переворотом вошел в пологое пике.
Я вернулся к Порт-Морсби через несколько минут и начал кружить над аэродромом на высоте 12000 футов. Зенитки молчали, вражеских истребителей не было видно. Затем появились еще 2 «Зеро», летящие на моей высоте, и мы построились. Нисидзава и Ота улыбнулись, когда я приветственно помахал им рукой.
Мы сомкнулись так, что между кончиками крыльев было всего несколько футов. Я сдвинул фонарь назад и пальцем описал круг над головой, затем поднял 3 пальца. Оба пилота подняли руки в знак того, что все поняли. Мы должны были выполнить 3 петли в едином строю.


1280px-A6M3_Model22_UI105_Nishizawa

Последний взгляд назад, чтобы убедиться, что вражеских истребителей поблизости нет, и я наклонил нос самолета, чтобы набрать скорость. Нисидзава и Ота следовали за мной по пятам, Я взял ручку на себя, и «Зеро» послушно откликнулся, описывая восходящую дугу, постепенно опрокидываясь на спину. Остальные 2 истребителя следовали рядом со мной, и мы вместе выполнили идеальную мертвую петлю.
Еще дважды мы шли вверх, переворачивались на спину, пикировали и завершали петлю. Ни одно орудие с земли не выстрелило, а воздухе по-прежнему было совершенно пусто.
Когда я вышел из третьей петли, Нисидзава подвел свой самолет вплотную и счастливо улыбаясь, показал знаком, что хочет продолжить. Я повернулся влево. Хохочущий Ота усиленно кивал, соглашаясь. Я не мог противиться соблазну. Мы снизились до высоты 6000 футов и повторили 3 петли, держась по-прежнему вместе. Нам уже следовало быть над собственным аэродромом. Но я подумал о людях, которые глазели на нас снизу, и весело расхохотался.
Мы вернулись в Лаэ и приземлились на 20 минут позже остальных истребителей. Мы никому не рассказали, что мы делали. Но как только мы собрались вместе, то сразу громко расхохотались. Ота просто согнулся от хохота, и даже обычно хмурый Нисидзава возбужденно хлопал нас по спинам. Однако надолго сохранить в секрете нашу выходку не удалось. Где-то после 9 вечера в нашу казарму прибежал ординарец и сообщил, что лейтенант Сасаи хочет нас видеть. Немедленно. Мы посмотрели друг на друга, но не удивились. После устроенного цирка наказание могло быть серьезным.
Едва мы вошли в комнату Сасаи, лейтенант вскочил на ноги и заорал на нас: «Посмотрите на это, глупые придурки! Полюбуйтесь!» Его лицо покраснело, он сдерживался лишь с огромным трудом. Сасаи помахал перед нашими лицами письмом — на английском! Он прошипел: «Вы знаете, что это такое? Нет? Так я скажу вам, идиоты. Его сбросил на нашу базу несколько минут назад вражеский самолет».
Письмо гласило:
«Командиру авиабазы Лаэ. На нас произвели огромное впечатление те три пилота, которые посетили нас сегодня. Нам всем понравились мертвые петли, выполненные над нашим аэродромом. Это было потрясающее зрелище. Мы были бы признательны, если бы те же самые пилоты посетили нас опять. Пусть они обмотают вокруг шеи зеленые шарфы. Мы очень жалеем, что не смогли встретить их как положено, но в следующий раз обещаем им самую теплую встречу».
Выслушав все это, мы невольно расхохотались. Письмо было подписано группой летчиков-истребителей из Порт-Морсби. Лейтенант Сасаи продолжал бушевать и прочитал нам раздраженную лекцию относительно нашего «идиотского поведения». Нам настрого запретили в будущем устраивать показательные выступления над вражескими аэродромами. Но это была хорошая шутка, и мы остались совершенно довольны «Дане Макабр», исполненным над Порт-Морсби.
Однако в тот вечер никто из нас не подозревал, что на следующий день начнется настоящая Пляска Смерти, исполненная без всякого притворства. 7 «Зеро» нашего полка сопровождали 8 бомбардировщиков для атаки Порт-Морсби. Едва мы прилетели к вражеской базе, как на нас со всех сторон обрушились 18 вражеских истребителей. Это был первый оборонительный бой, который я был вынужден вести. Мы выбивались из сил, стараясь защитить наши бомбардировщики от вражеских самолетов. Хотя я несколько раз отгонял истребители от бомбардировщиков, сбить я никого не сумел. Остальные наши пилоты сбили 3 истребителя союзников. Тем временем наши бомбардировщики сбросили свои бомбы, хотя и не слишком точно. После этого они резко развернулись, чтобы лететь домой.
Мы увидели, как Р-30 на огромной скорости спикировал на бомбардировщики, но просто не успели сделать ничего, чтобы сорвать эту атаку. Все произошло в мгновение ока. «Аэрокобра» всадила пушечную очередь в замыкающий бомбардировщик, выполнила переворот и пикированием умчалась прочь. Бомбардировщик вспыхнул.
Самолет показался мне знакомым, и я подлетел ближе. Да, это был тот самый «Бетти», который садился у нас в Лаэ, с его пилотом мы беседовали у нас в казарме. Самолет клюнул носом и заскользил вниз, огонь уже бушевал вовсю. Он быстро терял высоту и, кажется, потерял управление. На высоте 6000 футов все происходит стремительно. Пламя уже охватило крылья и фюзеляж.
Внезапно пылающий бомбардировщик задрал нос и начал набирать высоту. Я в изумлении уставился на него, видя, что пилот начал выполнять мертвую петлю. Это был совершенно невозможный маневр для «Бетти». Пилот — тот самый, который говорил, что хотел бы сделать петлю на бомбардировщике — начал переворачивать самолет. Бомбардировщик замер в верхней точке петли и неожиданно взорвался, превратившись в клубок огня.
Пылающая масса рухнула вниз. Перед самым падением на землю последовал новый, еще более сильный взрыв — это огонь добрался до топливных баков.


Сакаи Сабуро; Кайдин, Мартин; Сайто, Фред «Самурай!»




Я

Германский народ не понял значения моря

P5X3D00Z

Германский народ не понял значения моря. В роковой для него час он не использовал свой флот. Ныне я могу только поставить этому флоту надгробный памятник. В своем быстром восхождении к мировому могуществу и еще более быстром падении, вызванном временным ничтожеством его политики и недостатком национального чувства, германский народ пережил трагедию, равной которой не знает история.
Обозревая трагическую судьбу нашего флота, неотделимую от судьбы народа, можно прийти к выводу, что всякая попытка какого-либо европейского государства добиться равноправия с Англией на море заранее обречена на неудачу. Однако я полагаю, что обстоятельное и беспристрастное историческое исследование не может прийти к такому окончательному выводу.
Испания была владычицей мира, в то время как Англия превращалась в борьбе против ее серебряного флота - Westward Ho! (прим. «Гайда на запад!» - девиз английских пиратов) - из земледельческой страны в пиратское государство и в конце концов уничтожила великую Армаду. Испания могла завоевать и некоторое время удерживать за собой заморские владения, но ей не хватало торговой предприимчивости - второго важнейшего условия для достижения длительного могущества на море.
Голландия обладала богатейшей торговлей и этим разожгла алчность Англии. У нее был также хороший военный флот, который однажды под командой Рюйтера навел пушки на Лондон и дал ей справедливый мир. Но Голландия была мала и не имела собственного хинтерланда (прим. район, прилегающий к промышленному торговому центру). Германия лежала, растерзанная Тридцатилетней войной, а Людовик XIV совершил великую историческую ошибку, ударив в тыл своему естественному союзнику. Возможно, впрочем, что Нидерланды смогли бы продержаться дольше и дотянуть до того времени, когда в лице Германии для них вырос бы новый союзник, если бы амстердамские mynheers (прим. господа) не придавали чрезмерного значения своим ежегодным барышам и не сидели, сложа руки, на мешках с перцем.
Несмотря на настойчивые увещания своего великого адмирала, они допустили упадок своего морского могущества в мирное время и тем самым привели к упадку саму Голландию.
Рост морского могущества Франции был подвержен колебаниям, обусловленным ее внутренним положением; она неоднократно сходила с пути Ришелье и Кольбера. Тем не менее перед революцией морское могущество Франции стояло наравне с английским. В значительной степени благодаря ему Вашингтону удалось завоевать свободу Америки. Сюффрен (прим. французский адмирал 1729-1788 гг.) уравновешивал англичан в Индии, а Средиземное море было по преимуществу французским. Революция уничтожила морское офицерство и сделала негодными корабли и личный состав. Тогда Наполеон убедился на собственном опыте, что даже его энергия и гений не могли мгновенно создать морское могущество, и численно превосходящий франко-испанский флот был уничтожен превосходившим его по своим качествам флотом Нельсона с его band of brothers.
После этого морской престиж Англии пережил весь XIX век.
На пороге XX века Германия обладала всеми основными предпосылками для приобретения значения на море: торговлей мирового масштаба и энергичной промышленностью, гигантское развитие которой происходило даже слишком быстро, военным искусством, организаторским талантом и трудолюбием, государственной мощью и патриотизмом. Ей был предоставлен лишь короткий срок, чтобы наверстать давно упущенное. Однако мы были уже близки к нашей мирной цели, когда роковая политика бросила нас в войну против четырех сильнейших морских держав Европы, из коих одна Англия была вдвое сильнее нас. С самого начала мы не могли рассчитывать на полную победу, на подавление Англии, однако я считаю возможным высказать убеждение, что при всем том наши морские силы были достаточно хороши и сильны, чтобы заставить Англию заключить с нами такой мир, который позволил бы нам залечить полученные тяжелые раны. Чтобы достичь этого, необходимо было полностью уяснить себе сущность направленной против Германии войны на истребление, сообразоваться с этим в войне и политике и прежде всего пустить в ход наши морские силы - без всяких ограничений и под единым руководством. Общее положение не позволяло нам упускать благоприятных возможностей.
Конец имперского флота был ужаснее, чем продажа старого германского флота Аннибалом Фишером (прим. 1852 году имела место распродажа с аукциона кораблей германского имперского флота, созданного в 1848 году и насчитывавшего 3 паровых фрегата, 7 паровых корветов, 2 парусных фрегата и 24 гребные канонерские лодки). Тогдашнее начинание наших отцов было преждевременным и предприняли его с недостаточными средствами, наше же было осуществлено хоть и поздно, но не слишком поздно; опираясь на Пруссию-Германию, оно могло удасться. Возобновят ли его когда-нибудь наши внуки, скрыто во мраке будущего. Если же им суждено сделать это, то пусть наш опыт придаст им веры и послужит уроком.

preview_68146ab9f87a83f29fdf94fb0572aa27

Остается лишь один вопрос, решение которого зависит больше от мировоззрения человека: следовало ли нам вообще принимать и осуществлять закон о строительстве флота? С людьми, которые предпочитают мирную ликвидацию германской экспортной торговли попытке обеспечить равновесие сил на море, спорить вообще не приходится, но неудачное начало и ход войны убеждают в правоте их мнения всех тех, кто видит во всем этом действие неотвратимого рока, а не цепь ошибок, которых можно было избежать. Я бы не смог отдать всю свою душу строительству флота для нашего народа, если бы не верил в его способность стать подлинно свободным мировым народом. Возможно, впрочем, что я ошибся в нем. Во всяком случае, из самоуничижения нашей демократии можно заключить, что я ошибался в оценке внутренней силы нашего народа. Его экспансия разбилась не о внешние препятствия, а об отсутствие внутреннего единства - таково мое убеждение, при котором я останусь, несмотря ни на какой шум, поднятый историками.
У англичан же, достигших своих целей, эта чисто немецкая попытка демократии отмежеваться от нашего прежнего стремления к мирному завоеванию положения мировой державы может вызвать только презрение. Но будущие поколения немцев узнают на собственном опыте, допустят ли англо-саксы индустриальный расцвет бессильной на море Германии.
В политике существуют кабинетные ученые, которые говорят: в течение еще двух десятилетий нам по примеру Бисмарка, избегавшего военных столкновений с Англией, следовало повременить с постройкой флота, пока мы не достигли бы полного превосходства на суше. Этим людям, которые стоят в сущности на точке зрения Каприви, следует обратить внимание на то, что сказал сам Бисмарк о неизбежном расхождении между Германией и Англией и его причинах. Исходя из трехсотлетнего принципа своей политики, Англия никогда не потерпела бы, чтобы какой-нибудь экономически сильный соперник, а тем более Германия, достиг преобладающего положения на континенте, не говоря уже о том, являлось ли такое положение целью, к которой нам следовало стремиться. Чем меньше боялась бы нас Англия, тем решительнее и свободнее стала бы она противодействовать нашей экспансии на континенте, не останавливаясь и перед войной. Поэтому уже с девяностых годов в Англии стали отодвигать на задний план противоречия с Францией и Россией, а противоречия с нами всячески раздувать. К 1914 году Германия, защищенная нашим строительством флота, которое быстро пробежало опасную зону, почти успела уже мирным путем завоевать положение четвертой мировой державы, а Англия еще не сумела найти предлог для вмешательства. Только совершенно исключительные промахи с нашей стороны могли доставить ей эти поводы в столь поздний момент. Один выдающимися государственный деятель Германии назвал наше «достижение» первоклассным дипломатическим трюком, правда, в отрицательном смысле слова. У нас не было иного пути к мировому могуществу, кроме постройки флота. Никакой народ не может достичь высшей ступени благополучия даром, не может получить это благополучие в подарок. Морское могущество было естественной и необходимой функцией нашего хозяйства, которое в области мирового влияния оспаривало первенство у Англии и Америки, опередив все другие народы. Подобное положение опасно и сохранить его невозможно, если налицо не имеется внушительной морской силы, которая делает для конкурента весьма рискованной попытку посредством войны поразить насмерть преуспевающего соперника.
Конечно, нашим немецким доктринерам трудно внушить сознание того, что развитие заморской торговли и морского могущества происходит не по команде, а органически вытекает из внутреннего развития народа, и что семидесятимиллионный народ, скученный на ограниченной территории, без огромной экспортной торговли должен буквально умереть с голоду.
Если бы архивы Антанты были открыты, прежде чем из них исчезло все наиболее компрометирующее, то друзья человечества в Англии и Америке содрогнулись бы от кровожаднейшей лжи, которой запятнали себя их правительства: чтобы оправдать в глазах своих народов уничтожение, расчленение, ограбление и порабощение немецкой нации, последние выдумали сказку о стремлении Германии к завоеванию всего мира, о чем в июле 1914 года в Германии никто даже и не мечтал.
К 1914 году германский народ получил экономический перевес над английским в ряде областей, которые Англия считала своими вотчинами. Германия оттеснила Англию с первого места в торговле ряда стран, в производстве стали и др. Однако, стремясь занять первое место в этом экономическом соревновании, мы были неопытны и легко уязвимы в области политики, а с 1909 года имели к тому же явно плохое руководство. Германский великан мог и должен был получить смертельный удар - нокаут, вновь превративший его в карлика. Как только Бисмарк подарил нам государство, немецкое трудолюбие догнало и перегнало все другие народы в области экономического процветания. Это сделало нас неприятными для других: какое право имели мы вообще посягать на доходы мировых держав? Англия и Франция преследовали цель Germaniam esse delendam (прим. Германия должна быть уничтожена) с римским упорством и достигли ее благодаря ошибкам Германии. Сегодня они подобны удачливым преступникам, сбросившим маску после того, как смогли осуществить свои намерения. Если бы германский народ своевременно понял, насколько рискованным было положение бисмарковского творения, он не остался бы безоружным и не облегчил бы врагу выполнение его намерений. Мы были слишком беззаботными эпигонами. Ныне же мы являемся свидетелями того, как волки, рвущие на части овцу, выдают себя за судей этой «преступной»жертвы.
Я могу привести еще одно убедительное доказательство того, что наше имперское руководство не желало войны. Оно с самого начала было убеждено в том, что мы не можем победить. Его можно, конечно, обвинять в неумелости, но никак не в преступном желании войны, безнадежность которой была для нас совершенно ясна.
Как перед началом войны, так и после нее никто почти в Германии не умел понять, насколько велика была действительная опасность. Отчасти мы находились во власти наивных иллюзий, отчасти слишком много мнили о себе. Многим мешали видеть ясно материалистические идеи или стародавние партийные раздоры, поэтому мы упустили то, что могло спасти нас. Это упущение и составляет нашу вину.



Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц «Воспоминания»




Я

Я не знаю в истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев

Euro1871_1914

Когда меня приглашали высказывать мои политические взгляды, я советовал: 1) всячески сохранять мир, благодаря чему мы ежегодно выигрывали, тогда как в случае войны мы могли бы выиграть мало, зато рисковали потерять все и 2) избегать всяких инцидентов, которые могли произойти вследствие грубостей, особенно невыносимых для англичан, или вследствие вызывающего образа действий. Упрочение же нашего юного мирового могущества я усматривал в политике равновесия на море. Поэтому я сожалел о том, что мы связали себя с Австро-Венгрией на жизнь и на смерть, хотя эта держава не имела никакого значения на море, а также взирал не без опасений на нашу балканскую и восточную политику, которая несла для нас с собой опасность запутаться во второстепенных вопросах из романтических побуждений. То, что Англия при случае советовала нам использовать для своей экспансии этот черный ход, только укрепляло нас в указанном убеждении. Мы должны были, напротив, сосредоточить все свои силы на том, чтобы держать для себя открытым парадный ход в мир - Атлантический океан, хотя необходимая для этого предпосылка - прочный мир на материке - при наших тогдашних отношениях с Францией всегда мог быть нарушен. Я не считал нас достаточно сильными для того, чтобы одновременно с затруднениями, которые испытывала наша политика вследствие соперничества с Англией на мировом рынке, заниматься еще Багдадской дорогой, сулившей гораздо меньше пользы для общих интересов народа, чем для отдельных хозяйственных предприятий. В особенности же я боялся того, что если наша политика не будет направлена на самое существенное, то мы потеряем доверие тех держав, от которых, по моему убеждению, зависело положение: России и Японии.
Развитие принципов Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно к современным условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней политики. Мы должны были установить пункты, в которых неизменные интересы России не сталкивались с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу. Мне неизвестно, была ли предпринята хоть одна энергичная попытка в этом направлении до войны; об одной акции, предпринятой во время русско-японской войны и с самого начала не сулившей успеха, я буду говорить ниже.
Обычно же наши начинания сводились к встречам монархов, которые, правда, имели известное значение для поддержания старых династических традиций. Однако другие средства, например использование прессы, не применялись. Стремление Российской империи к земельным захватам даже и после образования Антанты неизбежно сталкивалось с путями развития британского могущества. А тут мы еще самым несчастным образом вклинились с нашей линией Берлин-Константинополь-Багдад. За отказом от договора перестраховки (1890 г) последовало заключение франко-русского союза. Нарастал панславизм, своим острием обращенный против Австрии и нас. Все же сохранились еще многообразные и крепкие традиции русско-германской дружбы и общие интересы. Особенно существенной опорой являлся для нас царизм. При том положении, которое сложилось после отказа от договора о перестраховке, я был убежден, что возможность побудить Россию к настоящему союзу с нами наступит не ранее, чем она станет осуществима через посредство Японии.


318b6369a3ca426df65e2077c0aafa96

Предложение о заключении союза, которое хотя и соответствовало вполне моим принципиальным воззрениям, но в тогдашний острый момент войны казалось мне опасным, было сделано. Как сообщил мне впоследствии Гольштейн, Россия отнеслась к нему холодно. Я предполагаю также, что русские министры уже тогда использовали наше предложение в своих отношениях с западными державами и сумели извлечь из него пользу.
Сам Николай II был настроен в пользу Германии. Общественность составила себе ложное представление о царе, как и о многих политических факторах и деятелях. Это был честный, лично бесстрашный человек со стальными мускулами, в котором сознание своего достоинства самодержца соединялось с корректной привычкой немедленно передавать соответствующему чиновнику все представляемые ему политические вопросы. Николай II особенно стремился уйти в тишину частной жизни. Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не было ему так приятно, как отсутствие посетителей; по тем же причинам он так охотно бывал на кораблях германского флота, где, свободный от пут своего сана, он чувствовал себя человеком среди людей и держал себя с нами открыто и любезно.

В 1903 году кайзер послал меня к царю в Петербург с деликатным поручением, которое я не передал, так как англофильски настроенная императрица не оставляла меня наедине со своим супругом (будущее показало, что я поступил правильно). Я не могу судить, являлась ли эта красивая женщина выдающейся и в духовном отношении; во всяком случае, по моим наблюдениям, она не очень беспокоилась о своей германской родине. Я воспользовался своим визитом, чтобы предостеречь царя против восточно-азиатской опасности, которую я считал весьма серьезной, учитывая известный мне декоративный характер русского восточно-азиатского флота. Николай II, который не выносил японцев, ответил, что считает опасность преувеличенной, ибо он настолько силен, что японцы ничего уже не могут сделать. В наших собственных интересах я сожалел о том, что русско-японская война не была предотвращена, и уже 2 октября 1904 года, когда в широкой публике еще рассчитывали на победу русского солдата, я указал канцлеру на опасность, которая возникнет для нас, если в случае поражения русских наша позиция в Циндао окажется аванпостной. Мы не могли подражать той наглости, с которой англичане поддерживали японцев во время войны, но даже в рамках нейтралитета нами было оказано словом и делом больше услуг русскому флоту, чем французами. Однако когда адмирал Рождественский перед своим отплытием с русским Балтийским флотом просил о том, чтобы его сопровождал тогдашний германский морской атташе фон Гинце, кайзер отклонил эту просьбу как несоответствующую нейтралитету. Между тем уже после начала войны английские команды привели в Японию построенные для нее в Италии крейсеры «Касуга» и «Нисин», английские офицеры играли очень активную и значительную роль в штабе адмирала Того как при Порт-Артуре, так и в Цусимском проливе. В морском сражении близ Порт-Артура Того, положение которого сулило мало успеха, собирался было уже прервать бой, но англичанин, находившийся при штабе, убедил его держаться дальше, и вскоре затем русский адмиральский корабль «Цесаревич» получил смертельный удар. После этого поражения, которому русские обязаны англичанам столько же, сколько японцам, британское влияние стало брать в России верх над германским. Вернувшись из японского плена, Рождественский в разговоре с фон Гинце объяснил это русским народным характером: Тому, кто помогает русскому и относится к нему по-дружески, он дает пинка, ибо смотрит на себя, как на холопа; тому же, кто потчует его кнутом, он целует полу одежды. Несмотря на то, что в 1907 году Россия уладила свои отношения с Англией, я остался при том мнении, что царизм не представляет собой серьезной угрозы для нашего будущего.

1024px-Sit_by_the_sea_and_wait_for_the_weather_1904

Однако морское ведомство не закрывало глаза на рост воинственных настроений в русских сферах. Г-н фон Гинце, который благодаря своей ловкости затмевал при петербургском дворе германского посла, вскоре после японской войны сообщил о признаках враждебного отношения к Германии в русской армии, но Потсдам осудил его за это. Все же не следовало преувеличивать опасность со стороны русской военной партии, великих князей с их парижскими приятельницами и панславизма, хотя и необходимо было противодействовать им всеми средствами. Наша балканская политика 1908-1914 годов, в особенности же посылка военной миссии в Константинополь, возбуждала во мне сомнения.
Николай II, который в одной из последних бесед со мною сказал по собственной инициативе: Гарантирую вам, что я никогда не буду воевать с Германией, в 1914 году также не желал войны с нами. Я оставляю в стороне вопрос о том, в какой мере нам удалось бы подавить влияние воинственных кругов Петербурга посредством более правильного отношения к царю и сербскому вопросу в июле 1914 года. Война с Россией была кардинальной ошибкой нашей политики, и скорейшее заключение мира с царем должно было служить целью государственного искусства, стремящегося к победе. Заключение мира было, безусловно, затруднено выступлением Турции на нашей стороне и невыполнением гинденбургского плана кампании 1915 года. Но все-таки еще в 1916 году можно было заключить приемлемый мир, когда царь, чувствуя, что его трон заколебался, поручил Штюрмеру вести с нами переговоры. Стремлению Бетман-Гольвега свалить свои политические ошибки на военное ведомство соответствует и то, что он старался приписать самую непонятную из этих ошибок - прокламацию к полякам от ноября 1916 года - генералу Людендорфу. Между тем уже на одном из заседаний кабинета зимой 1915/16 года Бетман указал на такое решение польского вопроса как на самое целесообразное. После заседания я сказал одному из своих коллег, что если подобное выступление примет серьезную форму, министерство должно решительно высказаться против него. После моего ухода в отставку я незадолго до принятия решения относительно Польши посетил генерал-губернатора фон Безелера и частным образом высказал ему свое мнение о нецелесообразности и роковой опасности этого шага; мне было ясно, что этим не только создается новый враг для Германии, но и устраняется одна из последних возможностей сепаратного мира. В самом деле, вызванное этим усиление боевого настроения в России было таково, что невозможно было придумать более неудачной прелюдии к нашему мирному предложению от декабря 1916 года, чем эта польская прокламация, которую царь, как говорят, назвал «пощечиной себе» и которая, по выражению Штюрмера, убила мир.
Уже в середине июля 1914 года в связи с предстоящим вручением ультиматума Сербии, я из Тараспа письменно выразил своему заместителю в Берлине опасение, что непонимание английской политики Бетман-Гольвегом может привести нас к непоправимому разрыву с Россией. Не представляя себе тогдашнюю дипломатию Бетмана во всех деталях, я все же писал:
Нужно только представить себе, какую политику по отношению к России и Германии повел бы английский Бисмарк. Канцлер совершенно помешался, он влюблен в свою идею заискивания перед коварным Альбионом. Мы должны coûte que coûte помириться с Россией и поссорить кита с медведем. Всякие сентиментальные побуждения должны умолкнуть.
Сам Бетман, конечно, и до польской прокламации не смог бы достигнуть сепаратного мира с Россией, ибо последняя решила бы, что он все-таки продает ее англичанам. То, что кайзер не нашел в себе силы уже в 1916 году переменить фронт нашей политики и с этой целью уже тогда произвести смену канцлера, явилось для нас роковым.


czarkaiser-520x377

В этом несчастье повинно также и тяготение нашей интеллигенции к западной культуре. Сама по себе эта культура является односторонней, ибо мы уже давно усвоили образованность Запада, а его нынешняя однообразная утилитарно-капиталистическая массовая культура, быть может, менее способна оплодотворить германский дух, нежели упрямый идеализм русских и Востока. К тому же здесь дело шло не о культуре, а о политике; чтобы мы могли усилить и развить германскую культуру, нам требовалась прежде всего политическая независимость от западных держав. Никакая политика, стремившаяся к образованию окраинных государств, не могла хотя бы приблизительно гарантировать эту независимость столь же крепко, как всемерное поддержание согласия Германии с великими не англо-саксонскими державами Востока.
Однако вопреки всякому историческому смыслу среди ликования германской демократии, которую ничто не может научить, Бетман увенчал себя славой освободителя поляков. Я не знаю, что побудило его к этому сильнее - ошибочное ли суждение об английской политике, или желание добиться успеха и умение поляков льстить слабостям немцев. В будущем я не видел для нас никакой угрозы даже и в том случае, если бы Российская империя вновь достигла былого могущества. Опасность возникла бы лишь в том случае, если бы нас отрезали от нашей заморской торговли, которой кормилась почти треть немцев, а невозможность вернуть себе наше положение в мировом хозяйстве обрекла бы нас на ужасное обнищание. Даже если бы предположения Бетмана оправдались и нам удалась бы военная экспансия на Восток, ничто не смогло бы вознаградить нас за изгнание Германии с морей, которое Англия ставила себе целью. С какими угодно русскими людьми, даже и с Керенским я постарался бы ценою значительных уступок заключить любое соглашение, которое действительно развязало бы нам руки против другой стороны. Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев ad majorem gloriam (прим. к вящей славе)англо-саксов.
Во всяком случае не следовало брать сторону поляков, не требуя от них ответных услуг. Чего только не приходится делать другим нациям мира за то, что англо-саксы берут на себя труд господствовать над ними; мы же ничего не требовали от поляков даже за их освобождение.
Вплоть до 1887 года германский и русский флоты чувствовали себя почти братьями по оружию. Когда охлаждение политических отношений сделало невозможным дальнейший обмен ценной информацией, я все же вопреки господствовавшей идее войны на два фронта продолжал поддерживать хорошие отношения с русским флотом, оказывая ему услуги, которые не могли повредить нам самим.
Все предлагавшиеся нам изобретения, в полезности которых я не был уверен, переправлялись мною в Петербург, где с жадностью хватались за всякую новинку. Там строили так, как будто хотели извлечь белый цвет из всех цветов радуги. Горячее желание русского морского командования превратить свой флот в какой-то конгломерат изобретений отнюдь не пошло ему на пользу. Я неоднократно делал царю различные намеки, которые сводились к следующему: Пусть его величество не выслушивает столько советов; нужно найти человека, которому можно было бы предоставить полную самостоятельность; без этого невозможно внести систему в историю. Высокое доверие, которое царь оказывал немецким офицерам, особенно Гинце, было ценным политическим капиталом, который мы, однако, не сумели использовать, как это сделали бы Штейн и Бисмарк. Не использовали мы в достаточной мере и тот факт, что после отозвания Гинце у царя остался согласно древней традиции прусский флигель-адъютант.


Не_поддержать_ли_сорочку_(открытка)

После победы над Россией Япония испытывала большие финансовые затруднения, ибо личное упорство царя и посредничество американцев, за спиной которых ловко укрывалась английская дипломатия, лишили и без того бедную империю ожидавшегося ею возмещения военных расходов. Я слышал из разных источников, что в период между 1905 и 1914 годами Германия не раз могла достигнуть соглашения с Японией, предоставив ей заем. Личные впечатления от встреч с японскими государственными деятелями, с которыми я поддерживал дружественные отношения, заставляют меня признать эту возможность весьма вероятной, и я уверен, что Япония не раз пускала в этом направлении пробные шары, которые наша дипломатия не заметила или не решилась заметить из страха перед англо-саксами. Правда, постичь политическую психологию Японии нелегко.
Если бы вместо того, чтобы разыгрывать из себя того пострела, который везде поспел, мы уяснили себе истинное соотношение сил, на котором зиждется мировая политика, то возможно, что с помощью Японии нам удалось бы вообще устранить возможность мировой войны. Еще в 1915 году и даже в 1916 году Япония одним жестом могла положить конец войне, если не придать ей благоприятный для нас оборот. Но для этого было необходимо столковаться с Россией и обратить главный фронт против англо-саксов. Нам следовало искать союза на жизнь и на смерть с великой державой Азии. Пока руководители империи наносили в войне политические удары России и открыто старались установить тесные отношения с Англией, невозможно было ожидать перехода Японии на нашу сторону. Когда мы склонились перед угрожающими нотами Вильсона, Япония, разумеется, оставила мысль войти с нами в соглашение.
Японцы властолюбивы и алчны. В этом отношении они являются первобытным народом. Но теперь, когда они достигли господствующего положения в Восточной Азии, для них было бы глупостью ссориться с Америкой из-за тихоокеанских островов или расовой чести. Главным спорным вопросом останется Китай, рынок которого Америка не позволит отнять у себя, хотя японцы надеются установить над ним свое господство, как это сделали когда-то маньчжуры. Не думаю, чтобы японцы считались с возможностью пробуждения Китая в ближайшем будущем. Они захотят так крепко забрать Китай в свои руки, чтобы он не только перестал быть для них опасным, но сделался, напротив, полезным.
Если бы японцы не были близорукими политиками, они поняли бы, что соглашение с англо-саксами в конечном счете не принесет им никакой пользы и что их могущество будет покоиться на глиняных ногах, пока они не сделают всего от них зависящего, чтобы на случай столкновения с Америкой обеспечить себе наиболее выгодное международное положение. Сепаратный договор, который Япония заключила с царем в 1916 году, показывает, впрочем, что ее государственная мудрость искала опоры повсюду, где можно было предполагать решимость занять твердую позицию по отношению к англо-саксам. После того как Германия и Россия обратили друг друга в развалины, возможность заключения германо-русско-японского Тройственного союза, который обеспечил бы свободу всего мира, конечно, исчезла, и по крайней мере на ближайшее время Японии придется самостоятельно заняться решением огромных задач, которые она на себя взвалила. Будущее всех неангло-саксонских держав является проблематичным.

Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц «Воспоминания» Глава 14. Морское ведомство и внешняя политика





Я

Циндао

цин 6 tsingtao-karte

Дни шли за днями и, наконец, был получен приказ о том, что я могу итти в любой порт, где имеются доки. Об Амое не было больше и речи. Мой доклад, в котором я обрисовал положение вещей после гибели "Илтиса", попал в Берлин, где шли споры по этому вопросу; кайзер вызвал к себе эксперта, который поддержал мое мнение. Технические выводы вызванных мною в Циндао специалистов по портовому строительству явились в глазах общественности исходным пунктом для завоевания Киао-Чжоу. Когда в конце 1897 года мой преемник - командующий эскадрой фон Дидерихс - поднял там немецкий флаг, русские выдвинули свой фантастический с юридической точки зрения принцип "права первой стоянки" (основываясь на нем, Англия могла бы занять не только Циндао, но и весь мир, ибо англичане успели побывать повсюду); это было сделано не для того, чтобы создать нам серьезные затруднения, а затем, чтобы добиться с помощью дипломатического нажима уступок в других областях. Понятно, что русские предпочли бы направить нашу экспансию на юг, являвшийся английской сферой влияния, и тем предотвратить создание нашей базы близ Пекина, где они играли тогда первую скрипку; однако твердая позиция, занятая кайзером, заставила их отступить.
Еще будучи в Восточной Азии, я разработал условия аренды с таким расчетом, чтобы она как можно меньше смахивала на насильственный захват и позволила бы китайцам спасти свое лицо; впоследствии, будучи уже в Берлине, я составил арендный договор совместно с г-ном фон Гольштейном.
С 1898 года мне пришлось в качестве статс-секретаря по морским делам руководить внутренним завоеванием вновь приобретенной территории, причем я стремился оправдать наш поступок мирной культурной работой; необходимо было с помощью умеренных капиталовложений приступить к эксплуатации богатств, о существовании которых не подозревали сами китайцы, и набросать сильными штрихами картину того, что способна создать Германия даже на небольшой территории. Хотя плоды шестнадцати лет работы, обеспечивавшие еще большее развитие в будущем, навсегда украдены у нас, мы оставили все же неизгладимый след в этой чуждой части света. По сравнению с Гонконгом, основанным на 55 лет раньше, развитие этой рыбачьей деревушки в крупный порт с населением в 60 000 человек (несмотря на ожесточенную конкуренцию) следует признать бурным, но в то же время вполне здоровым.
Размеры территории полностью удовлетворяли наши потребности. Я рекомендовал взять лишь столько земли, сколько было необходимо для будущих укреплений, жилых домов и фабрик. Вся арендованная область была объявлена государственной собственностью. Находясь в Восточной Азии, я видел огромный вред, который приносит неограниченная спекуляция землей в европейских сэттльментах. Этот вопрос следовало бы изучить в нашем отечестве. В отношении Циндао необходимо было немедленно принять решение. Я откупил землю у ее владельцев по тогдашней цене (иногда даже по более высокой, что доставляло им большое удовлетворение, а для нас не имело значения вследствие неизбежного в будущем повышения ее стоимости). По условиям сделки бывшие владельцы могли оставаться на своей земле, пока она не понадобится нам.


циндао 4 Karte-Kiautschou

Кроме того, мы создали вокруг Циндао так называемую нейтральную зону, через которую могли проходить наши войска; благодаря этому во время беспорядков в Шаньдуне мы удержали наше господство над ближайшими окрестностями города.
Я принципиально настоял на том, чтобы Циндао не был передан в ведение колониального ведомства. Для процветания этого дела нужно было единое руководство.
Флот был заинтересован в Циндао с непосредственно военной точки зрения, а также как в стоянке, гавани, оборудованной доками, и т.д. Было также полезно избежать трений со специальными колониальными властями. Поскольку мы взяли на себя ответственность за восточно-азиатскую базу, я держался того мнения, что мы сможем более успешно направлять и хозяйственное развитие ее. Подобно тому, как в письме к Штошу я настаивал лишь на временном объединении всех морских интересов в морском ведомстве, необходимом до той поры, пока они получат полное развитие, так и в вопросе о Циндао я исходил из того, что когда база будет готова, она сможет выйти из-под опеки флота. Но время для этого еще не наступило. Имперская бюрократия не особенно дружелюбно относилась к созданию Флотом собственной "империи". Министерство иностранных дел слегка ревновало; консул, поспешно направленный в Циндао, следил за тем, чтобы наше влияние не распространилось на Шаньдун.

цинндао 2

В прежние дни через бухту Киао-Чжоу проходил оживленный торговый путь, но впоследствии ее занесло песком. Поскольку в этой хорошо защищенной от сильного прибоя бухте имелись рифы, которые можно было использовать при создании внутреннего рейда, последний обошелся нам сравнительно недорого. Затем были построены причалы и доки, которые по желанию можно было расширить. Циндао постепенно становился тем портом, через который шла нефть с Зондских островов, имевшая большое распространение в Китае. Впрочем, быстрое развитие порта обеспечивалось уже близостью шаньдунского угля, который высоко ценится в Восточной Азии. Наличие угля в арендованной области имело первостепенное значение. К началу войны за Циндао была закреплена возможность выплавки металла из руд, добываемых в Пошане. Я добивался этого потому, что наш абсолютный контроль над Циндао охранял его от местных беспорядков. Намеченный к постройке металлургический завод со сталеплавильными и прокатными цехами позволил бы основать в Циндао ряд промышленных предприятий. Ни один металлургический завод Азии и Западной Америки не имел таких возможностей; тамошние рынки железа и стали перешли бы в наши руки, а это увеличение экономического значения Германии укрепило бы и наши политические позиции, а также повлияло бы на все другие отрасли германского экспорта.
Повышения ценности Циндао следовало ожидать также и потому, что поблизости от него совершенно не было естественных гаваней, а постройка железных дорог могла превратить его в порт, обслуживающий Пекин и даже (что я не сразу учел) линию на Москву через Иркутск; это обеспечило бы наиболее удобное сообщение между Европой и Австралией через Восточную Азию. Шаньдуньская дорога соединила Циндао с его отсталым хинтерландом. Перед нами открывались неограниченные возможности хозяйственного расцвета.

ц5

Восстания в Китае принудили нас к ведению так называемой боксерской войны и обнесению нашей территории валом длиной в пять километров (он простирался от одного водного пространства до другого). Этим путем мы избежали непосредственного соседства с Китаем и предотвратили распространение беспорядков к вящему удовольствию богатых китайцев, множество которых явилось на нашу территорию. В отличие от Гонконга китайцев поселили в особом квартале; возможно, впрочем, что наличие зажиточных китайцев заставило бы нас отказаться от этой уступки европейцам. Туземцы вскоре прониклись верой в нашу справедливость; их город, которому мы предоставили широкую автономию, процветал.
Климат был сравнительно хороший, жизнь на взморье била ключом. С лихорадкой и тифом мы успешно боролись путем постройки водопроводной станции, а эпидемии, распространявшиеся в Китае, не могли проникнуть сквозь санитарный кордон, выставленный на боксерском валу. Мы улучшили санитарное состояние также и с помощью посадки деревьев. Наши работы по облесению местности сделались образцом для всего Китая, где дотоле не верили, что оголенная местность может вновь покрыться деревьями. Китайцы вырубили весь лес до последнего кустика, и в период дождей в земле возникали большие овраги. Вначале работы по облесению местности, почва которой была лишена перегноя, подвигались с большим трудом. Но успешное завершение этих работ позволило провести их и в других местах. Охрана лесов настолько импонировала китайцам, что они энергично принялись за изучение этого дела. Тогда мы организовали специальные училища, в которых обучали туземцев, что еще улучшило наши отношения с ними. В окрестностях города мы обучали жителей окулированию плодовых деревьев, которое еще не было известно в Китае; они массами являлись к нам за советом, шаньдунское садоводство стало расти. Первая в Восточной Азии современная бойня, построенная нами в Циндао, превратила нас в экспортеров мяса.

циндао1


Мы старались поддерживать хорошие отношения с китайцами-чиновниками; наиболее благоразумные из них все больше склонялись к убеждению, что оккупация Циндао была для них благословением неба. Китайцы признали нас и явно склонялись на нашу сторону. Они ставили нас выше англо-саксов, возможно, потому, что сами были народом древней культуры. Я не считаю, что до войны мы отставали в реальных достижениях от англо-саксов; это относится и к колонизационной деятельности, в том числе и в Африке, где администрация могла бы, правда, действовать с большим размахом. Я не мог пойти на то, чтобы признать, будто имеется какая-либо мировая миссия, которую мы не могли бы выполнить лучше англо-саксов, если бы только были созданы необходимые материальные предпосылки. В немце было еще нечто от выскочки, и он не проявлял такой самостоятельности, как англо-сакс. Однако у нас все делалось так основательно, во всем царил такой порядок, что, несмотря на распоряжения сверху, рассчитанные лишь на мгновенный эффект, наши достижения распространялись само собой и на такие области, которые англичане считали своей монополией, например область колонизации, ибо с нами было еще немецкое трудолюбие.
Возвышение Циндао было, впрочем, скачкой с препятствиями особенно потому, что будущее сулило дальнейшее ускорение темпов развития. Немцы, проживавшие в Китае, стали селиться в Циндао и привыкали рассматривать этот город как центр германизма.

Для нас было особенно важно распространить в Китае немецкий язык; но это была трудная задача, ибо в качестве делового языка он в некоторых отношениях уступает английскому. Одним из средств, с помощью которых Англия распространила свой язык по всему свету, являются морские карты. Составив карты почти всех морей, англичане сделали дело большого культурного значения; в прошлом столетии почти все моряки пользовались английскими картами; другие карты имели узко местный характер. Наш торговый флот также привык пользоваться английскими картами даже в тех районах, для которых имелись германские. Я приступил к систематической работе по составлению германских карт мира. Мы уже имели собственные карты наших вод, превосходившие английские точностью и основательностью, но они отличались рядом непривычных для моряков свойств. Поэтому я вступил в сношения с нашими морскими кругами, выяснил во всех подробностях (вплоть до формата и сорта бумаги) вкусы моряков и в конце концов мы получили такие карты, которые не просто являлись удовлетворительными, а стояли выше английских. Затем мы занялись составлением карт больших пространств, для чего понадобились сотни плаваний (одним из них был рейс из Германии в Восточную Азию). Я пошел на это с целью способствовать распространению нашего языка и укреплению германизма.
Далее, мы создали в Циндао высшую школу, желая оказать китайцам услуги в области культуры, а также исходя из того, что расходы по распространению среди них нашей культуры окупятся и в экономической области. Я не был чужд точке зрения идеалистов, считавших, что нашей задачей является просветительная деятельность, но не забывал и того, что подобное углубление нашей работы создает для нас новые возможности на Дальнем Востоке. Под высшую школу был подведен фундамент - средняя школа для китайцев. Нам нужно было действовать быстро, чтобы англичане не вступили с нами в конкуренцию. Поэтому мы поспешно приняли решение и открыли высшую школу в то время, когда фундамент ее еще не был готов настолько, чтобы обеспечить учащимся достаточную предварительную подготовку. Впрочем, это была мелочь, на которую не следовало обращать внимания. Не министерство иностранных дел, а приглашенный мною китаевед профессор Отто Франке вел в основном переговоры с пекинским правительством и предусмотрительно договорился о том, чтобы на наших экзаменах присутствовали уполномоченные китайского правительства; благодаря этому наши выпускники получали такое же право на занятие должностей в Китае, как лица, сдавшие государственные экзамены. Таким путем мы направили в Китай целый поток молодых людей, прекрасно владевших немецким языком, знавших наши учреждения и привыкших к нашим изделиям. Особенное внимание уделяли мы медицинской науке, недосягаемый уровень которой делает ее одним из наиболее ценных орудий национально-германской пионерской деятельности.
Наша колония все больше превращалась в складочное место для германского импорта. Мы приступили к созданию выставки образцов германских товаров - прекрасной рекламы, которая никогда не была бы допущена в английской колонии. Стоя на пороге Китая, мы предоставляли его обитателям возможность познакомиться с достижениями нашего хозяйства и культуры, проявляя при этом уважение к особенностям страны, пользуясь гостеприимством и оказывая его, отвечая доверием на доверие, в качестве "королевских купцов". Год от году германизм все более укреплял свои позиции в огромной империи.


цие 5 Tsingtau-Barch-Bild134-B2461

Мы имели все, кроме политики, способной увековечить результаты этой пробы германских сил. С 1896 года я не был в Циндао, но я вложил в этот город так много любви и забот, что ощутил его потерю почти физически. С гарнизоном в 3000-4000 человек и укреплениями, которые мы там построили, город мог неограниченно долго держаться против китайцев и достаточно долго против французов, русских и даже англичан. Построить же крепость, способную выдержать атаки японской армии, мы не смогли бы даже при более крупных затратах. Защищать что-либо против целого мира вообще невозможно; такого крепкого орешка просто не существует.
Мысль о создании в Восточной Азии опорного пункта, способного стать центром притяжения для немцев, была правильной; но предпосылкой для этого должна была являться дружба с Японией. Несмотря на наш протест против Симоносекского мира 1895 года, ничто не угрожало серьезно нашим отношениям с Японией, пока Россия, в известной степени, оттесняла нас в нейтральную зону. Даже после крушения восточно-азиатской политики России в 1905 году хорошо продуманная японская политика не могла желать нашего удаления из Китая. Однако после 1905 года мы должны были сделать все возможное, чтобы загладить симоносекскую ошибку.
Я неизменно использовал то небольшое влияние, которым обладал в этой области, чтобы добиться улучшения отношений с Токио. Насколько мне известно, германское правительство не предпринимало серьезных попыток получить от Японии заверения по вопросу о нейтрализации Восточной Азии. Японский ультиматум меня не очень поразил. Однако я считал, что наше присутствие в Китае должно быть желательным для Японии вследствие противоречий между нею и Америкой, которым предстоит еще обостриться.

ц6

Поскольку согласно моему желанию Циндао был объявлен порто-франко (предполагалось, что, владея им, мы не потерпим от этого ущерба), японцы делали там неплохие дела; единственное, что и в условиях свободной торговли делало наше присутствие неприятным для Японии, был ощущавшийся в этой стране угольный голод.
15 августа 1914 года был получен японский ультиматум, который по резкости тона сильно напоминал симоносекскую ноту 1895 года. Бетман был склонен последовать совету нашего посла в Токио - графа Рекса - и принять ультиматум. Я добился оставления его без ответа. Отдав Циндао без боя, мы все равно потеряли бы его; но союз с Японией, к которому нам следовало стремиться, был возможен лишь при условии спасения нашей чести в Восточной Азии, и теперь всякий признает, что хотя мы не могли помешать гибели нашего опыта колонизации Китая, мы "держались до последней крайности". Сдача без всяких условий оказала бы гнетущее влияние на состояние национального духа в борьбе за существование. К тому же в августе 1914 года никто еще не мог предсказать, как долго продлится война; победоносный марш армии еще продолжался и она была полна уверенности в будущем. Следовало считаться с возможностью удержания Циндао до конца войны, который мог быть близок. Попытка передать Циндао Америке (например, в обмен на Филиппины), естественно, должна была потерпеть неудачу.
Мы превратили построенный во время боксерского восстания вал в крепостную стену, но за ней находилось лишь несколько редутов, окопов и проволочных заграждений; на берегу было установлено несколько крупповских орудий, полученных нами бесплатно с фортов Таку; в случае надобности они должны были отразить напор повстанцев. Циндао сдался, лишь когда последняя граната вылетела из орудия. Когда тридцать тысяч врагов начали генеральный штурм, который не мог уже быть отражен артиллерией, встал вопрос о том, должны ли мы допустить избиение остатков немцев на улицах неукрепленного города. Губернатор вынес правильное решение и капитулировал. Японцы еще долго рыскали по улицам завоеванного города, разыскивая якобы находившиеся в нем двенадцать тысяч немецких солдат; на самом деле их было две тысячи, да еще тысячи полторы военнообязанных и добровольцев из числа немецких чиновников и купцов, честно устремившихся в Циндао со всех концов Китая.



Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц «Воспоминания»

Я

Массовые выступления против очернения имени Сталина в Грузии

тбилиси-6

В марте 1956 года в Тбилиси, Гори и Сухуми прошли массовые выступления против «очернения» имени Сталина. Затем появились лозунги о выселении русских из Грузии и выходе республики из состава СССР. В подавлении восстания участвовал генерал Бельченко, в 1990-е он вспоминал, как это происходило.
Сергей Бельченко пришёл в руководящие кадры НКВД по «бериевскому призыву» в 1939 году – после «чистки» ежовских кадров. Он занимал должности министра внутренних дел Белоруссии (1943–1953), начальника Управления КГБ по Ленинградской области (1954–1956), заместителя председателя КГБ при Совете Министров СССР (1956–1959), дорос до звания генерал-полковника. В конце «оттепели» был отправлен на пенсию как «кадр Берии» (отделался легко – большинство его коллег в 1950-е были или расстреляны, или посажены на длительные сроки). Умер Бельченко в 2002 году в возрасте 100 лет
В 1990-е историк спецслужб Алексей Попов провёл несколько бесед со старцем Бельченко, по итогам которых он издал книгу «15 встреч с генералом КГБ Бельченко» (Олма-пресс, 2002 год). Одна из бесед касалась событий в Тбилиси в 1956 году – массового сталинистского протеста, в подавлении которого участвовал Бельченко. Подчеркнём, что это – КГБистская версия происходившего.
25 февраля 1956 года Хрущёв на закрытом заседании XX съезда КПСС озвучил секретный доклад о культе личности Сталина и преступлениях сталинского режима. Слухи о том, что великий и безгрешный Сталин объявлен чуть ли не врагом народа, быстро распространились по стране. Подробностей поначалу никто не знал, а сам доклад Хрущёва так и оставался долгое время секретным.
Доклад произвел шокирующее впечатление даже на привычных ко всему старых коммунистов. В Грузии же скандальные разоблачения задели не только политические амбиции, но и национальные чувства.
Поезда, следовавшие из Тбилиси в Москву, зачастую приходили с разбитыми камнями окнами. Таким образом грузины протестовали против решений XX съезда партии. Я полагаю, что ЦК партии, Политбюро ЦК не ожидали такой острой реакции грузинского народа. По тревоге была сформирована и послана в Грузию для наведения там порядка группа работников: от ЦК партии во главе с А. Ю. Шелепиным, от КГБ — с генерал-полковником С. С. Бельченко, от МВД — с генерал-полковником С. Н. Переверткиным. На месте наша группа обнаружила, что органы госбезопасности и внутренних дел не полностью владеют обстановкой.

тбилиси-1

В марте 1956 года жители Тбилиси протестовали не только против очередного непонятного политического решения высшей власти, но и против нанесённого Москвой национального оскорбления. Существенное значение имел опыт стихийных митингов, собраний, выступлений и возложений венков к памятникам и монументам, которые прошли в марте 1955 года без всякого противодействия властей.
События стали принимать угрожающий характер 8 марта, достигли апогея 9-го и закончились 10 марта 1956 года.
Движущей силой в этих событиях были молодёжь и студенты. Особенно активную роль сыграла группа не работавших выпускников вузов, не захотевших уезжать по распределению из столицы Грузии в сельские районы. Среди них были и дети высокопоставленных родителей — высших партийных и советских чиновников, творческой интеллигенции.
5 марта в 16.00 в ЦК КП Грузии состоялось заседание, на котором присутствовали руководители министерств, газет и журналов. Открыл заседание первый секретарь ЦК Мжаванадзе. Зачитали закрытое письмо ЦК КПСС «О культе личности». С документом предполагалось ознакомить всех коммунистов и комсомольцев.
Молва быстро разнесла слухи об этом по городу. Национальные чувства грузин были задеты.
Утром 7 марта студенты Тбилисского государственного университета им. Сталина вместо лекций вышли на улицы. Их поддержали студенты сельскохозяйственного, политехнического и некоторых других институтов. Участвовали в манифестации и школьники.
Милиция пыталась остановить шествие или изменить его маршрут, но не смогла. Направленная к месту событий оперативная группа приостановить движение демонстрантов тоже не сумела.
У монумента Сталину вновь начался стихийный митинг. Выступавшие обрушились с проклятиями в адрес «очернителей» Сталина. Неизвестный молодой человек в форме железнодорожника заявил: «Сегодня предоставляется нам право выступать и говорить всё, что имеется у нас на душе. Некоторые хотят очернить Сталина, но мы будем бороться против них и не допустим этого». Толпа была настроена агрессивно.
К концу дня число манифестантов достигло 70 тысяч человек.
Под утро 8 марта в студенческий городок явился неизвестный, заявивший, что у монумента Сталину якобы снимают венки. В ответ на это сообщение большая группа студентов к 4 часам утра собралась у монумента.
Утром 8 марта город частично не работал. Одни просто не явились на службу, другие в течение дня оставляли рабочие места и выходили на улицы. В Верховном суде республики отменили слушание назначенных к рассмотрению дел.
После того как один из выступавших после полудня на митинге на площади Ленина сказал с трибуны, что все принадлежит народу, в том числе и транспорт, начался захват машин и автобусов. Произошло несколько столкновений участников беспорядков с работниками милиции, пытавшимися останавливать захваченные машины.
Когда задержали одного из участников этих беспорядков, от стихийного митинга у монумента Сталину отделилась толпа в 700–800 человек, которая начала избивать сотрудников ГАИ на площади Меликишвили, а затем окружила отделение милиции и потребовала освободить всех задержанных. Сотрудникам милиции, пытавшимся останавливать захваченный автотранспорт, участники беспорядков оказывали упорное сопротивление. Стычки чаще всего заканчивались в пользу толпы.


тбилиси-0

Демонстрации приобрели массовый характер. Их участники потребовали выступления первого секретаря ЦК КП Грузии «по вопросу текущей политики и в связи с решениями XX съезда КПСС».

В 12 часов дня перед собравшейся толпой на площади Ленина выступил первый секретарь ЦК Компартии Грузии Мжаванадзе. Это выступление видели и слышали тысячи людей. Мжаванадзе долго разговаривал с демонстрантами. Обещал всячески поддержать их и свою речь закончил словами: «Мы нашего дорогого Сталина в обиду никому не дадим!»
Слова эти передавались из ряда в ряд, раздавались громкие выкрики и оглушительные овации.
После выступления первого секретаря собравшиеся предъявили властям следующие требования:
— 9 марта объявить нерабочим траурным днем.
— Во всех местных газетах поместить статьи, посвященные жизни и деятельности Сталина.
— В кинотеатрах демонстрировать кинофильмы «Падение Берлина» и «Незабываемый 1919 год».
— Пригласить на митинг представителя Китайской Народной Республики Чжу Дэ.
— Исполнять гимн Грузинской ССР в полном тексте.
После речи Мжаванадзе толпа захотела услышать маршала Китайской Народной Республики Чжу Дэ, который гостил в Грузии после участия в XX съезде КПСС.

По просьбе руководителей республики Чжу Дэ дважды выступил с приветствиями. Однако толпа не расходилась и требовала приема её представителей. Пятеро студентов встретились с маршалом КНР. Посетить монумент Сталину в Тбилиси он отказался. Но двое других членов китайской делегации вместе со вторым секретарем ЦК КП Грузии М. П. Георгадзе отправились к монументу, где один из китайских гостей выступил на митинге.
Милиция очень вяло реагировала на происходящее.
Утром 9 марта власти попытались наконец взять инициативу в свои руки и придать траурным манифестациям законный характер. Газеты вышли с передовыми статьями «Третья годовщина со дня смерти Сталина» и с фотографией Ленина и Сталина в Горках в 1922 году. Было объявлено о проведении в 13 часов траурных митингов на всех предприятиях, в учреждениях и учебных заведениях республики. Это было уступкой местной власти митингующим. Ведь по всей стране в это время в закрытых «коммунистических» аудиториях читали письма ЦК КПСС о культе личности Сталина.
Митингующие активисты насильно заставляли людей высказывать восторги в адрес Сталина. Были случаи избиений неизвестными лицами работников органов внутренних дел.
Уже на дневных митингах прозвучали политические требования: «о немедленной смене руководителей партии и правительства», которые сопровождались угрозами перейти к открытой борьбе; «о необходимости захвата почты, телеграфа, редакций», «даже если потребуется пролить кровь за это». Кроме того, демонстрантами была принята «телеграмма с обращением к 16 республикам с просьбой оказать им помощь и поддержку».
Вечером 9 марта на митинге около монумента Сталину был зачитан документ, содержавший политические требования. На митинге в это время присутствовали некоторые партийные и советские руководители республики, направленные по решению ЦК КП Грузии «для овладения трибуной».
Вечером 9 марта ещё одним центром событий стала Колхозная площадь, куда некие неизвестные молодые люди направляли толпу. В центре этой небольшой площади «была сооружена импровизированная трибуна. Сменяя друг друга, выступали какие-то молодые люди, лица которых в темноте невозможно было разобрать. Они кричали очень громко, но их не было слышно из-за всеобщего гвалта. Где-то запели давно запрещенный грузинский национальный гимн. Затем появились листовки с призывами о выходе Грузии из состава СССР. Это было что-то действительно новое. Здесь же выступил с речью об отсоединении Грузии от СССР агроном Кипиани. Впоследствии, когда он был задержан и арестован, я беседовал с ним, пытаясь понять причину его поступка. Но ничего вразумительного я не услышал. Мотивы его действий остались для меня непонятны. Кипиани судили и приговорили к 3 годам лишения свободы.
Тон лозунгов и заявлений в разных местах митингующего города становился всё более решительным и вызывающим. Многие горожане, втянутые в события на волне всеобщего энтузиазма, почувствовали страх и тревогу. Теперь они боялись, что одними восхвалениями Сталина дело не ограничится.
Вечером 9 марта Тбилиси, по существу, был во власти стихии. Никакого порядка. Полная анархия. Транспорт — легковые и грузовые автомобили, такси, автобусы, троллейбусы — находился в руках толпы. Машины разъезжали по городу с непрерывными гудками. Митингующими был предъявлен ультиматум — заменить республиканское правительство. Выражалось недовольство верхами. Во время митинга у монумента Сталину раздавались даже призывы к погромам: «Бить армян!», «Вон отсюда русских!»
Из города Гори приехало на грузовиках около 2 тысяч человек; головная машина была оформлена под броневик. На ней стояли два человека, загримированные под Ленина и Сталина, в окружении одетых в матросскую форму людей с пулеметными лентами через плечо.
9 марта ближе к вечеру появилось «Обращение к коммунистам, комсомольцам, к рабочим и служащим, ко всем трудящимся Тбилиси!». В обращении говорилось, что «дни с 5 по 9 марта были для трудящихся Тбилиси днями траура, когда отмечались скорбные даты кончины и похорон Сталина». Однако «нашлись бесчестные люди — дезорганизаторы и провокаторы». Они «встали на путь бесчинств, нарушений общественного порядка с целью помешать нормальной работе учреждений, предприятий, учебных заведений и жизни города». Короткий документ заканчивался призывом «восстановить полный порядок в городе» и «обуздать дезорганизаторов и провокаторов». «Обманутым» предлагали «немедленно вернуться к обычным занятиям». Приказом №14 начальника Тбилисского гарнизона с 0 часов 10 марта вводилось военное патрулирование. Оба документа передавали по радио 9 и 10 марта каждые 15–20 минут на грузинском и русском языках. Только утром 10 марта приказ был расклеен на улицах. Кое-где его немедленно срывали.
Люди почувствовали надвигавшуюся угрозу. Началось бегство многих участников митинга из центра города.


JqDl0TfcmY8

Ещё во время митинга у монумента Сталину было принято решение послать группу в 10 человек к Дому связи (около 400 метров от монумента) для отправки какой-то телеграммы в Москву. Их впустили в здание и задержали для «выяснения личности». Когда об этом стало известно у монумента, часть толпы бросилась на выручку. Между 23 и 24 часами произошло кровавое столкновение.
Путь к зданию преградила охрана. Кто-то из задних рядов стал стрелять в автоматчиков, одного солдата ударили ножом. Толпа наседала, пришлось отбиваться прикладами. Хулиганы всё пустили в ход: кулаки, ножи, камни, пояса. В воздух дали предупредительные залпы. Выстрелы в упор повторились из толпы, дезорганизаторы продолжали наседать. У бойцов выхода не было, жизнь их находилась под угрозой. Пришлось принять оборонительные меры, и только после этого толпа была рассеяна. При штурме Дома связи были жестоко избиты несколько офицеров милиции.
На проспекте Руставели выросли две баррикады из троллейбусов и автобусов: одна — возле гостиницы «Тбилиси», вторая — около Дома связи.
Одновременно с попыткой захватить Дом связи демонстранты попытались (безуспешно) захватить редакцию республиканской газеты на грузинском языке «Комунисти» («Коммунист»). Около полуночи возбужденная толпа (около 3 тысяч человек), возвращавшаяся от Дома связи, начала осаду городского управления милиции — «с целью разоружения работников милиции и захвата оружия». В ход пошли камни и палки, были выбиты окна и двери в дежурном помещении, некоторые сотрудники милиции избиты.
Только с помощью танков было рассеяно скопление людей на площади Ленина. Многие разбежались по домам.
У Дома правительства, который охраняли пограничники, ещё митинговала толпа около 500 человек. В числе лозунгов можно было услышать: «Да здравствует Берия!»
Митинг у монумента Сталину, на котором около 1 часа ночи 10 марта присутствовало приблизительно 5 тысяч человек, продержался дольше всех остальных. Митинговавшие выкрикивали «призывы к свержению центрального правительства». Особенно резко нападали на Хрущёва, Микояна и Булганина.
В район монумента были направлены бронетранспортеры. Но рассеять митингующих здесь было труднее, чем в других местах. Вынужденные меры нельзя было применить. Провокаторы воспользовались тем обстоятельством, что монумент находился в парке и был окружен большим количеством деревьев.
Подошедшие воинские части, окружив парк, предложили разойтись. В ответ послышались насмешки и оскорбления. На неоднократные предупреждения показывались кулаки и ножи. И когда около трех часов ночи митингующих стали оттеснять, то хулиганы и провокаторы оказали сопротивление — стали нападать на солдат, вырывать автоматы. Среди военных появились раненые. Снова пришлось применить оружие.
Солдаты попытались рассеять толпу, им было оказано сильное физическое сопротивление, солдат били камнями, палками, металлическими прутьями, бутылками и другими предметами, называя военнослужащих фашистами, гестаповцами, извергами. Солдаты открыли огонь вверх без команды офицеров, а через минуту, уже по команде, прекратили его.
В адрес пограничников, принимавших участие в разгоне толпы у Дома правительства, раздавались выкрики: «Зачем вы пришли сюда?», «Здесь армия не нужна!» «Русские, вон из города!», «Уничтожить русских!». Когда по городу разнеслись слухи об убитых, прозвучал лозунг: «Кровь за кровь!»

unnamed

За ночь в городе было арестовано около 200 человек (на следующий день — ещё 100), главным образом учащейся молодежи. У некоторых были отобраны револьверы или холодное оружие. Задержанные оказались во внутренней тюрьме КГБ под усиленной охраной. Они были возбуждены ночными событиями, вели себя достаточно смело, время от времени выкрикивали: «Сегодня нас придут и освободят», «Скоро придут союзники и помогут нам».
Утром 10 марта жители Тбилиси обсуждали ночной расстрел, обвиняли правительство и русских солдат. Вокруг монумента в несколько рядов стояло оцепление из автоматчиков. По основным улицам, на перекрестках, мостах, на выездах с магистралей располагались войсковые пикеты с пулемётами, на машинах. Люди пытались собираться в группы (особенно у монумента Сталину и у вокзала), но их разогнали патрули.
Около 12 часов дня группа демонстрантов, собравшаяся на мосту, бросилась к монументу, но предупредительные выстрелы в воздух рассеяли толпу.
В течение дня более двух тысяч человек выехали из города в деревни. После 23 часов народ с улиц разошелся.
Сотрудники моей оперативной группы КГБ выявили самых активных зачинщиков среди молодёжи и задержали их, около 40 человек. В ходе работы с ними был выявлен актив из 8–10 человек. Хочется отметить, что никто из них арестован не был. После допроса все были отпущены. Мы вызвали их родителей, в основном за своими детьми приходили отцы. Внушение родителям было сделано довольно серьезное. Процесс был не из приятных, но профилактика наша сработала. Думаю, что после испытанного стыда вряд ли кто-то из этих молодых людей захотел бы бунтовать.
В начале марта 1956 года на родине Сталина, в городе Гори, на площадь Сталина пришло около 50 тысяч человек, главным образом молодёжь. Кто-то организовал почётный караул. Шёл стихийный митинг, на котором читали стихи о Сталине и выступали с хвалебными речами. В последующие дни к жителям города присоединились делегации (организованные группы) жителей других городов и районов республики, в том числе Тбилиси.
На площади Сталина в Гори «произносились речи антисоветского характера и провозглашались призывы к учинению массовых беспорядков». Выступавшие уверяли толпу, что они не одиноки, что подобные митинги проводятся и в других городах СССР. Заодно ругали Хрущёва и всё московское начальство за клевету на Сталина.
Во второй половине дня площадь Сталина и прилегающие улицы были заполнены народом (до 70 тысяч человек). Вечером с трибуны прозвучало требование освободить задержанных милицией демонстрантов. Огромная толпа (около 5 тысяч человек) окружила городское отделение милиции. «Во избежание осложнения и нежелательных последствий», как говорилось в спецсообщении МВД Грузии МВД СССР, задержанные были отпущены.
Несколько машин с рабочими комбината уехало в столицу республики. Большинство было задержано в пути заслонами войсковых частей и милиции. Некоторые к утру пробрались в Тбилиси и с портретами Ленина и Сталина, транспарантами и венками попытались подойти к монументу Сталину. Угрозами и уговорами их вернули обратно.

События в Сухуми развивались как зеркальное повторение волнений в Тбилиси и Гори, хотя и протекали в менее агрессивной форме. С утра 5 марта 1956 года в центральном парке Сухуми у памятника Сталину стали собираться группы учащихся грузинских школ с венками. Это продолжалось до 9 марта. Ежедневно кто-то из митингующих покупал в ресторане «Сухуми» по 20–30 литров вина, которое распивали в парке и которым (по ритуалу) поливали памятник.
С каждым днём количество митингующих увеличивалось (до 2–2,5 тысячи человек). Они беспрерывно выступали с речами и читали стихи. Когда вечером 6 марта рабочая цветочного магазина (русская) по распоряжению начальства попыталась убрать принесенные венки и цветы, толпа набросилась на неё и стала избивать. Женщину спасло вмешательство переодетых работников милиции, дежуривших у памятника. С этого момента участники стихийного митинга установили у памятника свою охрану.
7 марта митинг в Сухуми продолжался с неослабевающей силой. 8 марта митингующие установили в парке прожекторы, а для укрытия от дождя натянули два брезентовых полога. До поздней ночи с чтением стихов выступали школьники, студенты и взрослые.

Твёрдо убежден, что если бы не было принято должных активных мер, жертв было бы значительно больше. После наведения порядка вместе с председателем КГБ Грузии генералом Инаури мы провели совещание оперативных работников и сделали твёрдые выводы, что эти события имели националистическую окраску. Эту же точку зрения я изложил в ЦК Компартии Грузии.
Надо отдать должное группе чекистов, прибывших со мной в Грузию. Настоящие профессионалы, с чувством высокой ответственности, они активно занимались наведением порядка, не нарушая советской законности. Осталась в памяти одна фамилия. Это был подполковник Ф. Д. Бобков, который, продолжая работу в органах КГБ, потом стал генералом армии, первым заместителем председателя КГБ СССР.



Как подавляли сталинистское восстание в Грузии в 1956-м

Я

Обращение гянджинцев к Петру I с просьбой о помощи

52b21598c0c8

Прошение ничтожнейших рабов, газиев (газяйая) и старейшин (ришсафидан) каджарских и старост (кадхудайан), и всего населения города (балада) Гянджи.
Стоящие у подножия царственных тронов и приблизившиеся к высшим хаканским кругам доводят до высочайшего сведения, что хотя ранее высокопоставленный беглербек Карабаха и (мы) бедняки написали и послали прошение в присутствие живущих у высочайшего порога, до сих пор их ответ не прибыл к (нам) ничтожнейшим, и мы пребывали и по-прежнему пребываем в ожидании прибытия справедливого ответа. В это время турки (таиифа-и румийа), будучи поставлены в известность, узнали, что мы, рабы, попросив у царского двора себе помощи, прибегли к его (двора) защите. Поэтому они (турки), проявляя по отношению к (нам) беднякам более чем прежде крайнюю враждебность, намереваются, пока победоносные войска не прибыли в эту область (вилайат) от высшего двора, подчинить себе провинцию (улка) Карабах. И теперь, находясь в безвыходном положении и смятении мы, рабы, написали вот это второе прошение и послали его в присутствие обитателей величественного царственного двора, прося о том, чтобы исходя из милосердия и заботы о поданных, от высшего двора было послано войско на помощь нам, беднякам, которое, придя удержало бы (в своих руках) область и оказало бы помощь нам, беднякам, чтобы мы, благоденствуя, приступили к длительным молитвам за правление, (обладающее) вечным хорошим предзнаменованием, потому что во всяком случае (это дело) вызовет благие молитвы, так как было необходимо взять на себя смелость доложить, остальная (часть) дела зависит от вас, высших и вознесенных.

Слава Аллаху, потому что мой пир — Али
Ко мне милостив Али, будь уверен
Я — имам Мухаммед Таги
Я поручил свои дела аллаху, его раб — Мухаммед Али
Мухаммад имеет в сердце любовь к Али
Помолись о Мухаммаде




«Обращение гянджинских азербайджанцев к Петру I с просьбой о помощи (повторное) март 1724 г.»



Я

Необходимо вспомнить о границе между Европой Запада и Европой Востока

Verbreitung_der_Konfessionen_im_deutschen_Reich


В 1871 году гений великого государственного деятеля поставил западную культуру и технику на службу прусской воинственности. Сегодня я вижу в этом союзе основную причину политической нестабильности в Европе. Восточная Германия с навязанным ей воинственным прусским духом так и не избавилась от своего колониального менталитета завоевателя славян. В ее руках западная техника становится инструментом войны, а не орудием цивилизации.
Более того, семь лет нацистской тирании с мучительной ясностью доказали мне полную несовместимость двух Германий - колониальной, рабской Германии Востока, первоначально населенной славянами, ставшими прусскими крепостными, и Германии Запада, где христианский и римский гуманизм был основной цивилизующей силой.
Преследование христианской религии, садистский антисемитизм пруссаков, так чуждые населению Рейнской области, попытки оживить варварское язычество, бесчеловечное в своих нравственных концепциях, убедили меня и многих других в том, что для спасения Германии и Европы требуется восстановление прежнего барьера между двумя народами со столь различными ментальностями. Необходимо охранять свободу, культуру и христианство Западной и католической Германии - страны, безусловно относящейся к Западной Европе.
Душа Западной и Южной Германии стремится к Западу. Ее промышленное и техническое развитие направляет ее к великим океанским дорогам мира. Нацистская концепция «жизненного пространства» в виде территорий, которые предстоит завоевать, бессмысленна для великой промышленной державы, которой для своего мирного господства необходима вселенная.

Гитлеру представилась беспрецедентная возможность создать нечто абсолютно новое, что никогда столь же легко не представится никому другому. Однако кроме того, что он был абсолютным невеждой в экономических вопросах, он никогда до конца не понимал своих экономических советников. Он импульсивен и всегда следует своим последним впечатлениям, но он не энергичен. Его всегда постоянно тревожило одно: как сохранить свою власть. Вдобавок он верит, что только он - великий человек, а все другие - ничтожества.
То, что мы видим сегодня в немецкой политике и в немецкой экономике, - это проявление прусского духа. Мне могут возразить, что Гитлер - не пруссак, а австриец. Единственный ответ: все его окружение состоит из пруссаков, и пруссаков в наихудшем смысле этого понятия. Действительно, весь его ближний круг - капралы, а надо хорошо знать историю Пруссии, чтобы представлять, что это означает. А означает это перенос казармы в сферу политики и экономики. Когда в казарму попадали новые рекруты, их карьера начиналась с избиения плетьми, что должно было привить им понимание военной дисциплины и внушить уважение к тем, кто проходит второй срок военной службы. Избиение не обязательно является выражением особой жестокости, скорее продолжением традиции, зародившейся в те дни, когда прусская армия состояла не из коренных жителей Пруссии, а из наемных солдат, коих непременно с самого начала следовало приучить к уважению.
Так все население подавляется посредством террора, даже если никто ни в чем не виноват. Людей следует приучить к тому, что их ждет, если они позволят себе какие- либо вольности! Вот почему никто в Германии не смеет ничего критиковать.

Более того, восстановление двух германских монархий, одной на Западе и другой на Востоке, позволило бы каждому из обоих таким образом учрежденных государств развивать собственную политическую «индивидуальность». Западная Германия, столь богатая историческими традициями и столь современная по духу, совершенно естественно вернулась бы к традициям старой Германии в рамках христианства. Лежащая восточнее Пруссия смогла бы снова обрести свой особый характер колониальной территории, установленный бранденбургскими курфюрстами и их преемниками, королями Пруссии. Кто знает? Может быть, освободившись от прежней жажды завоеваний, эта страна смогла бы оказать полезное и пацифистское влияние в Восточной Европе.
В этом предположении нет ничего утопического; оно согласуется с нуждами Европы и нынешними реалиями Германии. Разница между двумя германскими регионами, которые я только что описал, недостаточно сознается за границей. Единение, достигнутое Бисмарком, было актом преднамеренно примененной силы, хотя и одобренным в конце концов народами обеих стран. Вымышленная окончательная унификация Германии, которой Гитлер хвастает как личным достижением, является, как и все действия режима, всего лишь мошенничеством. Старые германские государства в теории исчезли, но на деле они сменились партийными сатрапиями. Гаулейтеры обладают большей властью в своих районах, чем их предшественники, царствующие князья. Оттого, что Австрию называют Остмарк (Восточной маркой), страна не потеряла своей политической и региональной индивидуальности, а тот факт, что название Баварии «официально» упразднено, не означает исчезновения Баварии.
Однако действительно новым в нынешней Германии является внутренний протест католиков против религиозных преследований. В XVI веке после Реформации Германию раздирали религиозные войны. Это в конце концов привело к государственному строю, характеризующемуся терпимостью и определенной свободой вероисповедания. Современная форма нетерпимости, созданная национал-социалистами с их посягательствами на свободу совести и вероисповедания, абсолютно противоречит немецкому духу и немецкой исторической традиции. Даже в Пруссии XVIII века Фридрих Великий имел обыкновение приговаривать: «Jeder soil nach seiner Fasson selig warden»(Каждому человеку - свое собственное царство небесное).
Розенберг , великий «интеллектуал» национал-социализма, - русский импорт. В нем нет ни капли немецкой крови. Именно ему и его приверженцам Германия обязана методами «союзов безбожников»- методами большевистской России.
У национал-социализма есть еще одна сторона, вскрывающая различие между двумя Германиями. Абсолютизм лидеров, их настойчивое требование пассивной покорности и подобострастия от подчиненных - даже на самых высоких постах - совершенно чужды Германии Запада. В прежние времена рейнландский карнавал с его веселым неуважением к высокопоставленным персонам, собственными способами корректировал слишком восточный менталитет некоторых прусских чиновников. Счастливый смех рейнландцев подавлял тиранию режима или, в лучшем случае, служил официальной политике. Эти западные немцы возмущаются подавлением всех человеческих прав - свободы вероисповедания и свободы выражения мнения - как оскорблением собственного достоинства. Тлеет мятеж, готовый разгореться в пламя. С другой стороны, создается впечатление, что население Восточной Германии приспособилось гораздо легче. Насаждение прусской военной дисциплины во всех сферах жизни - «Parieren, nicht rasonnieren!» («Повинуйся, не рассуждай!») - принято совершенно естественно, как необходимое условие претворения в жизнь великих планов завоевания.
«Фюрер всегда прав»- осовремененная форма «Повинуйся, не рассуждай!». Является ли подобострастие, примеры коего уже приводились на этих страницах, чертой славянского характера? Я склонен в это верить, ибо оно точно не свойственно европейцам. Никогда в Западной Европе, даже до Французской революции, не существовало такого презрения к отдельному человеку.
Суть вопроса не в разделении Германии на две части или принудительном создании двух Германий. Просто снова необходимо вспомнить о границе между Европой Запада и Европой Востока - границе, которую Германия пыталась уничтожить в течение почти целого столетия. Истинную Германию с ее западными традициями следует отделить от Пруссии, принадлежащей Востоку.
Одним немцам с этой проблемой не справиться, и не им одним ее решать. Война - преступление, за которым непременно последует наказание, но чисто военное решение проблемы безопасности в конечном итоге окажется столь же сомнительным после этой войны, как и после предыдущей. Державы-победительницы не могут беспредельно оккупировать иностранную территорию. Общественное мнение в демократических странах будет развиваться, как и после предыдущей войны.


Фриц Тиссен «Я заплатил Гитлеру. Исповедь немецкого магната. 1939-1945»


Я

Моя единственная ошибка в том, что я верил в Вас, наш лидер Адольф Гитлер

Люцерн, 28 декабря 1939 г.


ILW2_222_e25066ed-9373-41e8-829c-948933203c6f

Сэр!
Я только что прочитал в официальной «Gazette» от 14 декабря 1939, следующую заметку:
«Во исполнение закона от 26 мая 1933 года относительно конфискации коммунистической собственности и в соответствии с параграфом I декрета от 31 мая 1933 года и законом от 14 июля 1933 года, касающимися конфискации собственности врагов народа и государства, все движимое имущество доктора Фрица Тиссена, бывшего жителя Мюльхайм-Рура, ныне проживающего за границей, вместе с его недвижимостью конфискуется государством Пруссия. После опубликования этого указа в немецкой официальной «Gazette» и прусской государственной «Gazette» вышеупомянутое имущество переходит в собственность государства Пруссия. Этот указ обжалованию в судебном порядке не подлежит.

Дюссельдорф, 11 декабря 1939.
Окружной управляющий
Редер».

Не указаны причины принятия этой меры. Отмечаю, что против меня не было проведено ни юридического, ни административного расследования. До сего дня я не получал никаких посланий от немецкого правительства, кроме привезенного мне доктором Фёглером от имени гаулейтера Эссена, в котором меня просили отозвать меморандум, представленный мной, как депутатом рейхстага, и уничтожить копии. Если это будет выполнено, то не последует никаких личных и экономических санкций. Известно, что я отверг это мирное предложение, так как мои политические взгляды, как депутата рейхстага, не являются предметом купли-продажи. Более того, меня никогда не просили отчитаться ни за мои личные или политические пристрастия, ни за что-либо еще. На самом деле ваш министр пропаганды выступал против каких-либо действий против меня. Таким образом, конфискация моей собственности, о чем объявлено в официальной «Gazette», тем более направленная против привилегированного депутата рейхстага, является неприкрытым и грубым нарушением закона, противоправным и неконституционным действием. Я категорически протестую против этой меры и заявляю, что правительство рейха, и в особенности все те, кто принимал и до сих пор принимает участие в этой конфискации, главным образом назначенный доверенный барон фон Шредер из Кельна, несут личную ответственность. Придет час, когда я встану на защиту своих прав. В особенности предупреждаю Вас не трогать имущество моей жены, моих детей, графа и графини Зичи, а также наследство моего отца, Августа Тиссена, одного из основателей германской тяжелой промышленности.
Совесть моя чиста. Я знаю, что не совершал никакого преступления. Моя единственная ошибка в том, что я верил в Вас, наш лидер Адольф Гитлер, и в созданное Вами движение, верил со страстью человека, пылко любящего мою родную Германию. С 1923 года я много жертвовал на национал-социалистическую партию, боролся словом и делом, не прося для себя наград, просто вдохновленный надеждой на возрождение несчастного немецкого народа.

00heartfield3

События, последовавшие сразу же за приходом национал-социалистов к власти, казалось, оправдывали эту надежду, по меньшей мере, пока герр фон Папен был вице-канцлером, герр фон Папен, который предложил Гинденбургу назначить Вас канцлером. Перед ним в гарнизонной церкви Потсдама Вы торжественно поклялись уважать конституцию. Не забывайте, что своим восхождением к власти Вы обязаны не великому революционному подъему, а либеральному порядку, который Вы поклялись поддерживать.
Затем развитие событий приняло зловещий характер. Преследование христианской религии, вылившееся в жестокое преследование священников и осквернение церквей, вызвало мои возражения еще в первые дни, например, когда полицей-президент Дюссельдорфа подал протест маршалу Герингу. Это не принесло никаких результатов.
Когда 9 ноября 1938 года по всей Германии евреев ограбили и подвергли мучениям крайне трусливо и крайне жестоко, а их храмы сровняли с землей, я также протестовал. Подкрепляя свой протест, я подал в отставку с поста государственного советника. И это оказалось безрезультатным.
Теперь Вы нашли компромисс с коммунизмом. Ваш министр пропаганды даже осмеливается заявлять, что честные немцы, голосовавшие за Вас, как за противника коммунизма, по сути идентичны кровавым революционерам, ввергнувшим Россию в пучину страданий, и которых Вы сами заклеймили (Майн кампф, с. 750) «жестокими, запятнанными кровью преступниками».
Когда страшная катастрофа стала свершившимся фактом и Германия снова вовлечена в войну без согласия парламента или консультаций с ним, я категорически заявляю, что решительно возражал против этой политики.
Мой долг, как депутата рейхстага, выражать свое мнение и отстаивать его. Когда людям, особенно народным избранникам, которые в глазах всего мира несут ответственность за свою страну, не позволяют выражать свое мнение - это преступление против немецкого народа. Я не могу покориться этому игу. Я отказываюсь покрывать своим именем Ваши деяния, несмотря на Ваше заявление на заседании рейхстага 1 сентября 1939 года: «Кто не со мной, тот - предатель, и с ним будут обращаться как с предателем».
Я осуждаю политику последних нескольких лет; более всего я осуждаю войну, в которую Вы легкомысленно втянули немецкий народ и за которую Вы и Ваши советники должны нести полную ответственность. Мое прошлое ограждает меня от обвинения в предательстве. В 1923 году я, безоружный человек, организовал пассивное сопротивление на оккупированных территориях, подвергая себя колоссальной опасности, и тем самым спас Рейн и Рур. Я предстал перед вражеским военным трибуналом и бесстрашно провозгласил свое мнение, как немец. Но именно это убеждение не позволяет мне отказаться от истинных идей и первоначальной доктрины национал-социализма, которые, как Вы сами объясняли в моем доме, по существу, тождественны принципам германской монархии и должны привести к умиротворению общества и стабильному порядку. Я позволю себе напомнить, что Вы поручили мне продолжить Institut fur Standewesen в Дюссельдорфе в этом смысле. Правда, год спустя Вы предоставили меня самому себе; Вы одобрили интернирование в дурной славы концлагерь Дахау директора института, назначенного мной по согласованию с герром Гессом. В Дахау, мой канцлер, где внезапная смерть постигла моего племянника. Его замок Фушль близ Зальцбурга бросили, как подачку, герру фон Риббентропу, и он бесстыдно принимал там министра иностранных дел Италии и посланца Муссолини.
Далее напоминаю Вам, что Геринга точно не посылали в Рим навестить папу римского и в Дорн на встречу с бывшим кайзером, дабы подготовить их к надвигающемуся альянсу с коммунизмом. И все же Вы неожиданно заключили альянс с Россией, поступок, который Вы категоричнее всех отвергали в Вашей книге «Майн кампф» (раннее издание, с. 740-750). Там Вы говорите: «Сам факт любого соглашения с Россией содержит предпосылки следующей войны. Конец этой войны будет означать конец Германии». И еще: «Нынешние лидеры России вовсе не собираются ни заключать честное соглашение, ни выполнять его условия». Или: «Можно сделать вывод, что невозможен договор с партнером, чей единственный интерес заключается в уничтожении своего партнера».


ec84f847ccaafb4

Ваша новая политика является самоубийством. Кто извлечет из нее выгоду? Если не отважные финны со своей верой в Бога, то уж точно бывший смертельный враг нацистов и их нынешний «друг», большевистская Россия. Та самая Россия, которую Ваш ближайший советник, герр Кепплер, статс-секретарь министерства иностранных дел и ловкий дипломат, в мае 1939 года на заседании рейхстага призвал германизировать до Уральских гор. Я искренне надеюсь, что эти откровенные слова Вашего доверенного советника не ослабят эффект поздравительной телеграммы, которую Вы послали своему другу Сталину на его день рождения.
Ваш новый политический курс, герр Гитлер, состоит в подталкивании Германии к пропасти, а немецкий народ — к уничтожению. Дайте задний ход, пока еще не поздно! В конечном счете Ваша политика означает Finis Germaniae (гибель Германии). Вспомните Вашу клятву в Потсдаме. Дайте рейху свободный парламент, дайте немецкому народу свободу совести, мысли и слова. Обеспечьте необходимые гарантии восстановления закона и порядка, дабы возродить доверие к договорам и соглашениям. Ибо если покончить со злом и дальнейшим бесплодным кровопролитием, еще возможно добиться для Германии достойного мира и сохранения единства.
Международное сообщество ждет от меня объяснений, почему я покинул Германию. До сих пор я хранил молчание. Все документы и письменные свидетельства моего пятнадцатилетнего конфликта еще не опубликованы. В то время, когда мое отечество ведет жестокий бой, я не хочу отдавать в руки его врагов мощное моральное оружие. Я — немец и остаюсь немцем до мозга костей. Я горжусь своей национальностью и буду ею гордиться до последнего вздоха. Именно потому, что я - немец, я не могу и не хочу говорить, пока страдает мой народ, и буду молчать до того дня, пока интересы истины не потребуют обратного. Однако я чувствую в себе сдавленный голос немецкого народа, взывающий: «Вернись и восстанови свободу, закон и человечность в немецком рейхе».
Я буду молча ждать Ваших действий. Но я основываюсь на предположении о том, что это письмо не станут скрывать от немецкого народа. Я подожду. Если мои слова, слова свободного и искреннего немца, утаят от народа, я намереваюсь воззвать к совести и мнению остального мира. Я жду.

Да здравствует Германия!


(Подпись) Фриц Тиссен

Фриц Тиссен «Я заплатил Гитлеру. Исповедь немецкого магната. 1939-1945»