С каждого индиянца ежегодно по ефимку

Моя записная книЖЖка

Армянский вопрос считался турками вопросом исключительно внутренней политики
Я
lev_dmitrich
40

После революции в России, панисламизм стремился распространиться в направлении к Кавказу. Он стремился даже в Закавказье, и наконец, затерялся в больших пространствах центральной Азии, куда проник в фантастическом желании присоединить тамошних единоверцев к оттоманскому государству.
Ясно, что мы не могли оказать военную поддержку этой восточной политической фантазии; ясно также, что мы требовали поворота от этих широких планов к военной действительности. Наши старания, однако, не увенчались успехом. Гораздо труднее, конечно, было влиять на внутреннюю политику этого государства. И все-таки мы не могли не сделать этой попытки.
Изумительное возрождение турецкой военной силы и героизм, с каким велась борьба за существование, искупали самые тёмные стороны турецкого государства: я говорю о действиях против армянской части населения. Армянский вопрос заключал в себе одну из труднейших проблем для Турции. Он затрагивал как пантурецкие идеи, так и идеи панисламизма. Способ разрешения этих проблем турецкими фанатиками занимал весь мир во время войны. Нас, немцев, хотели связать с жестокостями, происходившими по всей Турции, а по окончании войны и в армянском Закавказье. Поэтому я считаю себя вынужденным затронуть этот вопрос здесь. У меня нет никаких оснований обходить молчанием наше влияние. Мы не медлили и, письменно и устно оказывали сдерживающее влияние на дикий, неудержимый способ ведения войны, обычный на востоке, где царит расовая и религиозная ненависть. Мы, правда, получили от турецкого правительства согласие, но не имели возможности побороть пассивное сопротивление этому нашему правительству.
Армянский вопрос считался турками вопросом исключительно внутренней политики, и они очень обижались, когда мы его затрагивали. Наши офицеры на местах не всегда в состоянии были смягчать проявления ненависти и чувства мести. Проснувшийся в человеке, в этой борьбе не на жизнь, а на смерть, зверь, в проявлениях политического и религиозного фанатизма даёт самую мрачную главу истории всех времён и народов.
Совершенно нейтральные наблюдатели утверждают, что партии, возникшие на почве внутренних страстей, поддерживали равновесие взаимным уничтожением. Это, конечно, соответствовало нравственным понятиям народов тех областей, где ещё царит закон правоверной мести. Нельзя в полной мере учесть тот вред, который приносился этими разрушительными актами. Он обнаруживался во всех областях, - в области политики, хозяйства, в военной, и просто в области человеческих взаимоотношений. Одно из последствий разрушительной политики против Армении, во время войны - массовая гибель турецких войск от истощения в горах Кавказа. История смелого анатолийского солдата, этой основы турецкого государства, пополнилась лишней трагической главой. Но последняя ли она?


Подумайте о 70 миллионах полуголодных людей и о тех из них, которые постепенно умирают от голода. Подумайте о грудных младенцах, умирающих от голодания их матерей, о бесчисленном количестве детей, которые останутся на всю жизнь хилыми и больными! И все это не в далекой Индии или Китае, где бессердечная природа не посылает благословенного дождя, а здесь, в Европе, культурной и человечной. Голод по приговору человека, который так кичится своей культурностью! Где же цивилизация? Чем же они, как люди, стоят выше тех, которые, к ужасу всего цивилизованного мира свирепствовали над безоружными в Армении, за что и понесли кару, погибая тысячами? Эти жестокие анатолийцы вряд ли руководились каким-нибудь побуждением, кроме ненависти, и уж, конечно, никто не заподозрил бы в них чувство любви к ближнему.

Пауль фон Гинденбург «Воспоминания»


«Зачем вы натравливаете Ав­стрию против меня?»
Я
lev_dmitrich
виль1

Затем, на основании полученных депеш, я затронул во­прос о визите в Россию, который его величество назначил на лето. Я возобновил свои возражения по этому поводу и под­крепил их упоминанием о секретных донесениях из Петербурга, присланных графом Гацфельдтом из Лондона; в них содержа­лись неблагоприятные высказывания, якобы сделанные царем о его величестве и о последнем посещении России его величе­ством. Император потребовал, чтобы я прочел ему одно из таких донесений, которое я держал в руках. Я заявил, что не могу на это решиться, так как текст оскорбит его. Император взял документ из моих рук, прочел его и, видимо, был справед­ливо оскорблен текстом выражений, приписанных царю.
Приписываемые императору Александру III мнимыми оче­видцами выражения о впечатлении, произведенном на него ку­зеном во время его последнего визита в Петергоф, действительно были такими неприятными, что я колебался, упоминать ли вооб­ще его величеству обо всем этом донесении. У меня и без того не было уверенности в том, что источники и сведения графа Гацфельдта являются подлинными; подложные документы, под­сунутые императору Александру в 1887 г. из Парижа, были с успехом опровергнуты мною. Они побуждали меня подумать о возможном намерении с помощью фальсификации попытаться воздействовать с другой стороны в аналогичном направлении на нашего монарха, чтобы восстановить его против русского родственника и в англо-русских спорных вопросах сделать вра­гом России, а следовательно, прямо или косвенно союзником Англии. Правда, мы живем уже не в те времена, когда оскор­бительные шутки Фридриха Великого превращали императ­рицу Елизавету и госпожу де Помпадур, т. е. тогдашнюю Францию, в противников Пруссии. Тем не менее я не мог заставить себя зачитать или сообщить своему собственному суверену выражения, приписанные царю. Однако, с другой стороны, мне приходилось считаться с тем, что император, как обычно, охвачен недоверием, не скрываю ли я от него важные депеши, и что наведение им справок не ограничивалось непосредствен­ным обращением ко мне. Император не всегда относился к своим министрам с таким же доверием, как к их подчиненным, и граф Гацфельдт, как полезный и послушный дипломат, иногда поль­зовался большим доверием, чем его начальник. При встречах в Берлине или Лондоне Гацфельдт легко мог обратиться к его величеству с вопросом, произвели ли на императора впечатле­ние и какое эти поразительные и важные сообщения. Если бы при этом обнаружилось, что я не использовал их, а просто приложил к делу,— а это было бы лучше всего, — император мог бы мысленно или устно упрекнуть меня в том, что я в инте­ресах России утаил от него эти депеши. Именно так было днем позже с военными донесениями одного из консулов. Кроме того, полному умолчанию о донесениях Гацфельдта противо­речило мое намерение побудить императора отказаться от вто­ричного посещения Петербурга. Я надеялся, что император посчитается с моим категорическим отказом сообщить ему при­ложения к донесению Гацфельдта, как, без сомнения, сделали бы его отец и дед. Поэтому я ограничился изложением докумен­тов и намекнул, что из них явствует нежелательность визита императора для царя, которому будет приятнее, если визит не состоится. Текст, который император взял своими руками и прочитал, несомненно, глубоко его оскорбил, как можно было себе представить.


виль2

Перемена в личных отношениях между императорами Виль­гельмом II и Александром III вначале оказала на настроение пер­вого такое влияние, которое нельзя было наблюдать без тревоги.
В мае 1884 г. принц Вильгельм был послан своим дедом в Россию, чтобы поздравить наследника престола с достиже­нием совершеннолетия. Близкое родство и уважение Але­ксандра III к своему двоюродному деду обеспечили принцу благосклонный прием и внимательное отношение, к которому он в то время в своей семье еще не привык; выполняя инструк­ции деда, он держал себя осторожно и сдержанно; у обеих сто­рон осталось удовлетворительное впечатление. Летом 1886 г. принц снова отправился в Россию, чтобы приветствовать в Брест-Литовске императора, который производил смотр вой­скам в польских губерниях. Здесь он был принят еще более радушно, чем при первом визите, и имел случай высказать взгляды, которые пришлись по вкусу императору, так как произошел его разрыв с болгарским князем Александром, а влияние русских в Константинополе пришлось поддержи­вать в напряженной борьбе против влияния англичан. Еще в ранней юности принц с предубеждением относился к Англии и всему английскому, был недоволен королевой Викторией и ничего не хотел слышать о браке своей сестры с Александром Баттенбергским. Потсдамские офицеры рассказывали в то время о резких проявлениях антианглийских настроений принца. Было естественно, что в политическом разговоре, в который его втянул император, он выражал свое согласие со взглядами последнего, — при этом выражал, может быть, больше, чем царь этому мог поверить; впечатление принца, что он завое­вал полное доверие Александра III , возможно, не соответ­ствовало действительности.

Намереваясь использовать в политических интересах свои отношения с русским императором, который в ноябре 1887 г., возвращаясь из Копенгагена, проезжал через Берлин, принц ночью выехал ему навстречу в Виттенберг. Император еще спал, и принц увидел его лишь незадолго до прибытия в Берлин, притом в присутствии части свиты. После обеда во дворце, спускаясь с кем-то по лестнице, он сказал, что ему не предста­вилось случая беседовать с русским императором. Сдержан­ность гостя объяснялась, если и не прежними его наблюдениями, то, во всяком случае, тем, что в Копенгагене он в уэльских и вельфских кругах узнал мнение о внуке королевы, которое тогда господствовало в английской королевской семье. Эта сдер­жанность, естественно, вызвала недовольство принца Вильгель­ма; недовольство было замечено окружением принца, раз­дувалось и использовалось непрошенными военными элемен­тами, которые считали тогда уместной войну против России, Эта мысль завладела генеральным штабом так сильно, что генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее обсуждал ее с ав­стрийским послом графом Сечени. Последний донес об этом в Вену, и вскоре после этого император России спросил гер­манского посла фон Швейница: «Зачем вы натравливаете Ав­стрию против меня?»


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»


Будущая политика России
Я
lev_dmitrich
бис 111

Когда Россия будет считать себя достаточно во­оруженной, а это включает в себя должную мощь ее флота на Черном море, то, я думаю, петербургский кабинет, подобно тому как это было сделано при заключении Ункиар-Искелесского договора в 1833 г. , предложит султану гарантировать ему Константинополь и оставшиеся у него провинции, если он передаст России ключ к русскому дому, т. е. к Черному морю, в форме русского замка на Босфоре. Согласие Порты на рус­ский протекторат в этой форме находится в пределах не только возможного, но, если искусно повести дело, также и вероятного. В прежние десятилетия султан мог думать, что соперничество европейских держав даст ему гарантии против России. Для Англии и Австрии сохранение Турции было традиционной по­литикой; но гладстоновские декларации отняли у султана эту опору не только в Лондоне, но и в Вене; ибо нельзя пред­полагать, чтобы венский кабинет отказался в Рейхштадте от традиций меттерниховского периода (прим. враждеб­ное отношение к освобождению Греции), если бы оставался уверенным в поддержке Англии. Чары благодарности импе­ратору Николаю были разрушены уже Буолем во время Крым­ской войны; а на Парижском конгрессе поведение Австрии тем резче вернулось к старому меттерниховскому направлению, что оно не смягчалось финансовыми связями ее государствен­ных деятелей с русским императором, а, напротив, обострялось оскорбленным тщеславием графа Буоля. Без разлагающего воздействия неловкой английской политики Австрия 1856 г. не отреклась бы ни от Англии, ни от Порты даже ценою Бос­нии. Но при нынешнем положении дел мало вероятно, что султан еще ожидает от Англии или Австрии такую же помощь и защиту, какую Россия, не жертвуя своими интересами, может ему обещать и, в виду своей близости, с успехом ока­зать.
Если бы Россия, подготовившись соответственным образом к тому, чтобы совершить, в случае необходимости, военное нападение на султана и на Босфор с суши и с моря, обра­тилась лично к султану с доверительным предложением гарантировать его положение в серале и все провинции не только по отношению к загранице, но и по отношению к его собственным подданным, в обмен на разрешение [содержать] достаточно сильные укрепления и достаточное количество войск у северного входа в Босфор, — то такое предложение было бы очень соблазнительным. Но если предположить, что султан по собственному или постороннему побуждению отверг­нет русское предложение, то новый Черноморский флот может получить распоряжение еще до наступления решительного мо­мента занять на Босфоре ту позицию, в которой Россия, по ее мнению, нуждается, чтобы завладеть ключом от своего дома.
Как бы ни протекала эта фаза предполагаемой мною рус­ской политики, во всяком случае всегда возникнет такая же ситуация, как и в июле 1853 г. (прим. в июле 1853 г. русские войска заняли принадлежавшие тогда Турции княжества Молдавию и Валахию; однако, ввиду резко враждебной позиции Австрии, Россия была вынуждена очистить их уже в августе 1854 г.), когда Россия возьмет себе залог и будет выжидать, не попытается ли кто-нибудь—и кто именно— отнять его. Первым шагом русской дипломатии, после этих издавна подготовленных действий, будет, быть может, осторожное зондирование в Берлине по вопросу о том, могут ли Австрия или Англия, в случае их вооруженного сопротивле­ния действиям России, рассчитывать на поддержку Германии. На этот вопрос, по моему убеждению, безусловно следует от­ветить отрицательно. Я думаю, что для Германии было бы по­лезно, если бы русские тем или иным путем, физически или ди­пломатически, утвердились в Константинополе и должны были бы защищать его. Это избавило бы нас от положения гончей собаки, которую Англия, а при случае и Австрия, натравли­вают против русских вожделений на Босфоре; мы могли бы выждать, будет ли произведено нападение на Австрию и насту­пит ли тем самым наш casus belli [повод к войне].


карта европы 19 век

Для австрийской политики также было бы правильней до тех пор предотвращать воздействие венгерского шовинизма, пока Россия укрепится на Босфоре и этим значительно обострит свои отношения со средиземноморскими государствами, т. е. с Англией и даже с Италией и Францией, усилив для себя необ­ходимость договориться а l'amiable [дружески] с Австрией. Если бы я был австрийским министром, то не препятствовал бы русским идти на Константинополь; но я начал бы с ними пере­говоры о соглашении только после их выступления. Ведь уча­стие Австрии в турецком наследстве будет урегулировано только по соглашению с Россией, и австрийская доля окажется тем большей, чем дольше в Вене сумеют выжидать и поощрять русскую политику к занятию далеко выдвинутых позиций. По отношению к Англии позиция нынешней России может улуч­шиться, если Россия займет Константинополь; для Австрии же и Германии она менее опасна до тех пор, пока владеет Констан­тинополем. Тогда было бы уже невозможно несуразное поло­жение Пруссии, при котором Австрия, Англия, Франция могли бы, как в 1855 г., использовать нас, чтобы мы заслужили в Пари­же унизительное разрешение явиться на конгресс и mention hono­ rable [почетное упоминание] в качестве европейской державы.
Если в Берлине ответят отрицательно или даже угрожающе на зондирование, может ли Россия в случае нападения на нее других держав из-за ее продвижения на Босфор рассчитывать на наш нейтралитет, поскольку Австрия не подвергается опасности, то Россия сначала пойдет по тому же пути, как в 1876 г. в Рейхштадте, и снова попытается добиться со­трудничества Австрии. У России очень широкое поле для предложений не только на Востоке — за счет Порты, но и в Германии — за наш счет. Надежность нашего союза с Авст­ро-Венгрией против таких искушений будет зависеть не только от буквы договора, но, в известной степени, от характера лиц и от политических и религиозных течений, которые будут в тот момент играть в Австрии руководящую роль. Если русской по­литике удастся привлечь на свою сторону Австрию, то коали­ция Семилетней войны против нас создана; Францию можно будет всегда иметь против нас, так как ее интересы на Рейне важнее, чем на Востоке и Босфоре.

Традиционная русская политика, которая основывается отча­сти на общности веры, отчасти на узах кровного родства, идея «освободить» от турецкого ига и тем самым привлечь к России румын, болгар, православных, а при случае и католических сербов, под разными наименованиями живущих по обе стороны австро-венгерской границы, не оправдала себя. Нет ничего не­возможного в том, что в далеком будущем все эти племена будут насильственно присоединены к русской системе, но что одно только освобождение еще де превратит их в приверженцев русского могущества, это доказало прежде всего греческое пле­мя. Со времен Чесмы (1770 г .) оно считалось опорой России, и еще в русско-турецкую войну 1806—1812 гг. цели император­ской политики России видимо не изменились. Пользовались ли действия гетерий ко времени уже ставшего и на Западе по­пулярным восстания Ипсиланти — этого, с помощью фанариотов (прим. представители старой греческой аристократии в Кон­стантинополе), порождения грекофильской (graeisirender) политики в во­сточном вопросе — также единодушным сочувствием множества различных русских направлений, от Аракчеева до декабристов, это не имеет значения; во всяком случае первенцы русской осво­бодительной политики, греки, принесли разочарование России, хотя еще и не окончательное. Политика освобождения греков со времени Наварина и после него перестала даже в глазах рус­ских быть русской специальностью. Но прошло много времени прежде, чем русский кабинет извлек надлежащие выводы из этого критического результата. Rudis indigestaque moles [сырая непереваренная масса] — Россия — слишком тяжеловесна, чтобы легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта. Продолжали освобождать, — и с румынами, сер­бами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали русскую помощь для освобожде­ния от турок; однако, став свободными, они не проявляли ни­какой склонности принять царя в качестве преемника султана. Я не знаю, разделяют ли в Петербурге убеждение, что даже «единственный друг» царя, князь черногорский (прим. «Единственным искренним другом России» назвал Александр III чер­ногорского князя Николая в тосте, произнесенном в его честь во время визита князя в Петербург в 1889 г.), а это до неко­торой степени извинительно при его отдаленности и изолиро­ванности, только до тех пор будет вывешивать русский флаг, пока рассчитывает получить за это эквивалент деньгами или [военной] силой. Однако в Петербурге не может оставаться неизвестным, что «владыка» (Vladika) был готов, а быть может, готов и теперь, стать во главе балканских народов в качестве султанского турецкого коннетабля, если бы эта идея встретила у Порты достаточно благоприятный прием и поддержку, чтобы оказаться полезной Черногории.

бис222

Если в Петербурге хотят сделать практический вывод из всех испытанных до сих пор неудач, то было бы естественно ограничиваться менее фантастическими успехами, которые можно достичь мощью полков и пушек. Поэтичная историче­ская картина, рисовавшаяся воображению императрицы Ека­терины, когда она дала своему второму внуку имя Константин, лишена placet [одобрения] практики. Освобожденные народы не благодарны, а требовательны, и я думаю, что в нынешнее реалистическое время русская политика будет в восточных вопросах руководствоваться соображениями более техниче­ского, нежели фантастического свойства. Ее первой практиче­ской потребностью для развития сил на Востоке является обес­печение Черного моря. Если удастся запереть Босфор креп­ким замком из орудийных и торпедных установок, то южное побережье России окажется еще лучше защищенным, чем бал­тийское, которому превосходные силы англо-французского флота в Крымскую войну не могли причинить большого вреда.
Таковы должны быть соображения петербургского кабинета, если он задается целью прежде всего запереть вход в Черное море и для этой цели имеет в виду привлечь на свою сторону султана — любовью, деньгами или силою. Если Порта воспро­тивится дружественному сближению с Россией и против угроз действовать силой обнажит меч, то Россия подвергнется, ве­роятно, нападению с другой стороны, и на такой случай рас­считано, по моему мнению, сосредоточение войск на западной границе. Если же удастся запереть Босфор мирным путем, то державы, считающие, что этим им нанесен ущерб, быть может, пока останутся спокойными, ибо каждая будет ждать инициа­тивы других и выжидать решения Франции. Наши интересы более, нежели интересы других держав, совместимы с тяготе­нием русского могущества на юг; можно даже сказать, что оно принесет нам пользу. Мы можем дольше других выжидать развязки нового узла, затянутого Россией.



Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»





Немец склонен энергичнее сражаться со своим соотечественником нежели с иностранцем
Я
lev_dmitrich
БИМ

Во время поездки из Гаштейна через Зальцбург и Линц сознание, что я нахожусь на чисто немецкой земле и среди немецкого населения, усиливалось приветливым отношением ко мне публики на станциях. В Линце толпа народа была так велика, а ее настроение было столь возбужденным, что из опасения вызвать в венских кругах недовольство я задернул занавески на окнах моего вагона, не отвечал на дружествен­ные приветствия и отъехал, не показавшись. На улицах Вены заметно было подобное же настроение; приветствия гу­стой толпы народа ни на минуту не смолкали, и мне — так как я был в штатском — пришлось почти весь путь до гостиницы проехать с обнаженной головой, что было не особенно приятно. Все время, пока я жил в гостинице, я также не мог пока­заться у окна, не вызвав дружественных демонстраций ожи­давших там или проходивших людей. Манифестации еще более усилились, после того как император Франц-Иосиф оказал мне честь своим посещением. Все эти явления были недву­смысленным выражением желания населения столицы и тех немецких провинций [Австрии], по которым я проезжал, чтобы тесная дружба с новой Германской империей стала знаме­нием будущего обеих великих держав. Я не сомневался, что подобные симпатии вызывались кровным родством и в Гер­манской империи — на юге сильнее, чем на севере, среди консервативной партии сильнее, нежели среди оппозиции, на католическом западе сильнее, чем на евангелическом восто­ке. Мнимо-вероисповедная борьба во время Тридцатилетней войны, чисто политический характер Семилетней войны и дипломатическое соперничество, не прекращавшееся со смерти Фридриха Великого до 1866 г., не подавили чувства этого родства, хотя вообще немец склонен, если ему позволяют об­стоятельства, энергичнее сражаться со своим соотечествен­ником, нежели с иностранцем.

Возможно, что славянский клин, в лице чехов, отделивший исконно немецкое население коренных австрийских земель от северо-западных сооте­чественников, ослабил действие, оказываемое обычно сосед­скими трениями на немцев одного рода, но подданных разных династий, и укрепил германские чувства австрийских немцев, приглушенные, но не задушенные шлаком исторической борьбы.


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»


В будущем и, быть может, даже в близком будущем, миру угрожает Россия, и притом только Россия
Я
lev_dmitrich
бисмарк

Гаштейн, 10 сентября 1879 г.

Ваше величество были прежде столь милостивы выразить мне высочайшее ваше удовлетворение моими стараниями в равной степени сохранить мирные и дружественные отношения Германской империи с обеими соседними великими империя­ми — с Австрией и Россией. В течение последних трех лет эта задача становилась тем труднее, чем сильнее русская политика подпадала под влияние отчасти воинственных, отчасти рево­люционных тенденций панславизма. Уже в 1876 г. нам неод­нократно предъявляли из Ливадии требования заявить в обя­зывающей форме, останется ли Германская империя нейтраль­ной в случае войны между Россией и Австрией. Уклониться от этого заявления не удалось, и русская военная гроза перене­слась пока на Балканы. Успехи русской политики, достигну­тые в результате этой войны, достаточно крупные даже и после [Берлинского] конгресса, не охладили, к сожалению, возбуж­денность русской политики в той степени, как это было бы желательно для миролюбивой Европы. Стремления России по-прежнему остались беспокойными и воинственными; влияние панславистского шовинизма на настроения императора Але­ксандра усилилось, и вместе с серьезной, повидимому, немилостью к графу Шувалову, император осудил и его дело — Бер­линский конгресс. Руководящим министром, если таковой вообще имеется в настоящее время в России, является воен­ный министр Милютин. По его требованию теперь, после заклю­чения мира, последовали громадные вооружения, хотя России в настоящее время теперь никто не угрожает. Несмотря на фи­нансовые жертвы, коих потребовала война, численность рус­ской армии в мирное время увеличена на 56 тысяч, а числен­ность армии военного времени на западной границе увеличится почти на 400 тысяч человек. Эти вооружения могут быть пред­назначены исключительно против Австрии или Германии, и расположение войск в царстве Польском соответствует этому назначению. И в технических комиссиях военный министр откровенно заявил, что России надобно готовиться к войне «с Европой».
Если не подлежит сомнению, что император Александр, не желая войны с Турцией, все же вел ее под давлением влияний панславистов, и если принять во внимание, что с того времени эта партия усилила свое влияние благодаря тому, что стоящая за ней агитация производит теперь на императора более сильное и опасное впечатление, нежели прежде, то можно опасаться, что панславистам удастся точно так же получить подпись императора Александра для дальнейших военных пред­приятий на Западе. Европейские затруднения, с которыми Россия может встретиться на этом пути, не могут испугать таких министров, как Милютин или Маков, если справедливы опасения консерваторов России, что партия движения (Bewegungspartei), стараясь втянуть Россию в тяжелые войны, стре­мится не столько к победе России над заграницей, сколько к перевороту внутри России.
При этих условиях я не могу отделаться от мысли, что в будущем и, быть может, даже в близком будущем, миру угрожает Россия, и притом только Россия. Сведения, которые, по нашим донесениям, Россия за последнее время собирала, чтобы выяснить, найдет ли она, в случае если начнет войну, поддержку во Франции и Италии, дали, конечно, отрицатель­ный результат. Италия признана была бессильной, а Франция заявила, что в настоящее время не хочет войны и в союзе с одной Россией не чувствует себя достаточно сильной для наступательной войны против Германии.

В этом положении Россия предъявила нам в течение послед­них недель требования, которые сводились к тому, что мы долж­ны окончательно сделать выбор между Россией и Австрией, предписав германским членам комиссий по восточным де­лам в спорных вопросах голосовать с Россией. Между тем, по нашему мнению, постановления конгресса были правильно поняты большинством, в составе Австрии, Англии и Франции; поэтому Германия голосовала вместе с ними, и, таким образом, Россия осталась в меньшинстве, отчасти с Италией, отчасти — без нее. Такие вопросы, как, например, положение моста у Силистрии, уступленная Турции [Берлинским] конгрессом воен­ная дорога в Болгарии, управление почт и телеграфов, по­граничные споры относительно некоторых деревень, сами по себе очень незначительны по сравнению с миром между великими державами, тем не менее, русское требование, чтобы по этим вопросам мы голосовали не с Австрией, а с Россией, неоднократно сопровождалось недвусмысленными угрозами о последствиях, которые наш отказ, возможно, будет иметь для международных отношений обеих стран. Этот обращаю­щий на себя внимание факт, совпавший притом с отставкой графа Андраши, способен был, разумеется, возбудить опасе­ние, что между Россией и Австрией состоялось тайное согла­шение в ущерб Германии. Но опасение это необоснованно. По отношению к беспокойной русской политике Австрия испыты­вает такое же неприятное чувство, как и мы, и, повидимому, склонна к соглашению с нами в целях совместного отражения возможного нападения России на одну из обеих держав.

Я считал бы существенной гарантией европейского мира и безопасности Германии, если бы Германская империя заклю­чила с Австрией такой договор, который ставил бы себе целью попрежнему заботливо сохранять мир с Россией и в то же время обеспечивал бы помощь друг другу, если бы одна из обеих держав все же подверглась нападению. Взаимно застра­ховав себя таким путем, обе державы могли бы, как и преж­де, посвятить себя новому укреплению союза трех императо­ров. В союзе с Австрией Германская империя не нуждалась бы в поддержке со стороны Англии, и при миролюбивой поли­тике обоих великих имперских организмов европейский мир был бы гарантирован 2 миллионами воинов. Чисто оборони­тельный характер этой взаимной опоры двух немецких держав ни для кого не носил бы вызывающего характера, так как с точки зрения международного права эта взаимная страховка обеих [держав] существовала в Германском союзе уже 50 лет — с 1815 г. В случае, если какое-либо соглашение подобного рода не состоится, никто Австрию не сможет упрекнуть, если, под давлением русских угроз и не будучи уверена в Германии, она в конце концов сама будет искать более тесного контакта с Францией или с Россией. В последнем случае Германия при своих отношениях с Францией оказалась бы совершенно изоли­рованной на континенте. Если же Австрия сблизится с Фран­цией и с Англией, так же как и в 1854 г., то Германия не могла бы обойтись без России и, чтобы не остаться изолированной, должна была бы связать свои пути с ошибочными и, боюсь, опасными путями русской внешней и внутренней политики.
Если Россия заставит нас выбирать между нею и Австрией, то я думаю, что Австрия укажет нам консервативное и мирное направление, а Россия — ненадежное.



Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»





Ожидания от Берлинского конгресса
Я
lev_dmitrich
038-1

То обстоятельство, что по Рейхштадтским соглашениям русский кабинет позволял австрийцам приобрести Боснию за сохранение их нейтралитета, дает повод предполагать, что господин Убри говорил нам неправду, уверяя, будто в Балканской войне дело сведется лишь к promenade militaire [военной прогулке], к тому, чтобы занять trop plein [излишние] войска, к бунчукам и георгиевским крестам; Босния за это была бы слишком дорогой ценой. Вероятно, в Петербурге рассчитывали на то, что Болгария, отделившись от Турции, постоянно останется в зависимости от России. Эти расчеты, вероятно, не оправдались бы и в том случае, если бы условия Сан-Стефанского мира были осуществлены полностью. Чтобы не отвечать перед собственным народом за эту ошибку, постара­лись — и не без успеха — взвалить вину за неблагоприятный исход войны на германскую политику, на «неверность» герман­ского друга. Это была одна из недобросовестных фикций; мы никогда не обещали ничего, кроме доброжелательного нейтра­литета. Насколько наши намерения были честны, видно из того, что потребованное Россией сохранение Рейхштадских соглашений в тайне от нас не поколебало наше доверие и до­брожелательность к России; наоборот, мы с готовностью ото­звались на переданное мне в Фридрихсруэ графом Петром Шу­валовым желание России созвать конгресс в Берлине.

Желание русского правительства заключить при содей­ствии конгресса мир с Турцией доказывало, что Россия, упустив благоприятный момент для занятия Константинополя, не чув­ствовала себя достаточно сильной в военном отношении, чтобы довести дело до войны с Англией и с Австрией. За неудачи русской политики князь Горчаков, без сомнения, разделяет ответственность с более молодыми и энергичными единомышленниками, сам от ответственности он не свободен. Насколько прочной — в условиях русских традиций — была позиция Гор­чакова у императора, видно из того, что вопреки известному ему желанию его государя он принимал участие в Берлин­ском конгрессе как представитель России. Когда, опираясь на свое звание канцлера и министра иностранных дел, он за­нял свое место на конгрессе, то возникло своеобразное положе­ние: начальствующее лицо — канцлер — и подчиненный ему по ведомству посол Шувалов фигурировали вместе, но русскими полномочиями был облечен не канцлер, а посол.

Это может быть документально подтверждено только русски­ми архивами (а быть может, и там не найдется доказательств), но, по моим наблюдениям, положение было именно таково; это показывает, что даже в правительстве с таким единым и абсо­лютным руководством, как русское, единство политического действия не обеспечено. Такое единство, быть может, в большей мере имеется в Англии, где руководящий министр и получаемые им донесения подлежат публичной критике, в то время как в России только царствующий в данный момент император в со­стоянии по мере своего знания людей и способностей судить, кто из информирующих его слуг ошибается или обманывает его и от кого он узнает правду. Я не хочу этим сказать, что теку­щие дела ведомства иностранных дел решаются в Лондоне умнее, чем в Петербурге, но английское правительство реже, чем русское, оказывается в необходимости прибегать к не­ искренности, чтобы загладить ошибки своих подчиненных.


карта бтс

В Петербурге при дипломатических переговорах о выпол­нении решений Берлинского конгресса ожидали, что мы без дальнейших околичностей и в частности без предварительного соглашения между Берлином и Петербургом будем поддержи­вать и проводить любую русскую точку зрения против австро-английской. Когда я сначала дал понять и, наконец, потре­бовал доверительно, но ясно высказать русские пожелания и обсудить их, то от ответа уклонились. У меня создалось впе­чатление, что князь Горчаков ожидал от меня, словно дама от своего обожателя , что я отгадаю русские пожелания и буду их представлять, а России не понадобится самой их высказать и этим брать на себя ответственность.
Даже в тех случаях, когда мы могли полагать, что уверены в интересах и намерениях России и думали, что можем добровольно дать русской поли­тике доказательство нашей дружбы без ущерба для собствен­ных интересов, то и тогда вместо ожидаемой благодарности мы встречали брюзжащее недовольство, так как якобы действовали не в том направлении и не в той степени, как этого ожидал наш русский друг. Результат был не лучше и тогда, когда мы бесспорно поступали согласно с его желаниями. Во всем этом поведении заключалась преднамеренная недобросовестность не только по отношению к нам, но и к императору Александру, которому хотели представить германскую политику бесчестной и не внушающей доверия. «Votre amitie est trop platonique» [«Ваша дружба слишком платонична»], — с упреком сказала императрица Мария [Александровна] одному из наших дипло­матов. Правда, дружба кабинета великой державы к другим до известной степени всегда остается платоничной, ибо ни одна великая держава не может целиком поставить себя на службу другой. Она постоянно должна иметь в виду не только настоя­щие, но и будущие отношения с прочими державами и по воз­можности избегать постоянной принципиальной вражды с лю­бой из них. Это в особенности относится к Германии с ее цент­ральным положением, открытым для нападения с трех сторон.



Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»



Примечание:

Болгария по Сан-Стефанскому договору была разделена на три части: Македонская часть возвращалась Турции; к северу от Балкан создавалось вассальное княжество Болгария, платящее дань султану и управляемое князем, который не может принадлежать ни к одной из правящих в других государствах династии; южнее Балкан создавалась автономная область - "Восточная Румелия", зависящая от султана, но управляемая христианским губернатором по назначению Порты и с согласия европейских держав; на 2 года Болгария оккупировалась Россией.

Босния и Герцеговина были признаны неотъемлемой частью Турецкой империи, но передавались "для занятия и управления" Австро-Венгрии, которая сверх того получала право ввести свои войска в Ново-Базарский санджак (округ), отделяющий Сербию от Черногории.

Черногория, Сербия и Румыния были объявлены независимыми государствами.

Черногория приобретала Антивари и прилегающее побережье, но полицейская власть над портом и берегом передавалась Австрии, и Черногории воспрещалось иметь военный флот.

Сербия получила округа Пирот, Малый Зворнах, Захар, Вранию, но лишилась Нового Базара и Митровицы.

Румыния, в обмен на Добруджу, уступила России часть Бессарабии.

Статья 44-я трактата обязала Румынию даровать равноправие евреям.

Греции было обещано посредничество держав в вопросе об исправлении границ в Фессалии и Эпире.

Россия, кроме Бессарабии в Европе, получила в Азии Карс, Ардаган и Батум, причем последний должен был стать свободным портом. Но вернула крепость Баязет и Алашекртскую долину.

Крупнейшее значение имели статьи 23 и 61, предусматривавшие проведение реформ в Македонии, на о. Крите и в Армении.

Таковы были результаты Берлинского конгресса. Англия получила Кипр, Австрия - Боснию и Герцеговину, а балканские народы оказались еще раз обманутыми. Болгария сменила "турецкое иго" на отнюдь не более приятную "опеку" русского комиссара, а Сербия надолго подпала под полную экономическую и политическую зависимость от Австрии.

Среди европейских государств Берлинский трактат также никого полностью не удовлетворил. Он только послужил отправным пунктом для дальнейшего развития борьбы за турецкое наследство и физического уничтожения армянского, и других коренных христианских народов Малой Азии.



Дорогой дядя и друг..
Я
lev_dmitrich
32

«Царское Село 3/15 августа 1879 г.

Дорогой дядя и друг... Ободряе­мый той дружбой, с которой вы неизменно ко мне относились, я прошу вашего разрешения поговорить с вами об одном щекотливом вопросе, постоянно занимающем меня. Речь идет о позиции различ­ных дипломатических агентов Германии в Турции; с некоторого времени она, к сожалению, определилась как враждебная России.
Это находится в полном противоречии с традициями дружественных взаимоотношений, которые вот уже больше века направляют политику обоих наших правительств и вполне соответствуют их общим интере­сам. Отношение к этим традициям у меня не изменилось, и я цели­ком их придерживаюсь, надеясь, что и вы его разделяете. Но свет су­дит на основании фактов. Как же в таком случае объяснить становящую­ся все более и более враждебной по отношению к нам позицию герман­ских агентов на Востоке, где, по словам самого князя Бисмарка, Герма­ния не имеет требующих охраны собственных интересов, тогда как мы имеем там подобные интересы, притом весьма значительные? Мы толь­ко что окончили победой войну, целью которой были не завоевания, но лишь улучшение положения христиан в Турции. Мы только что представили тому доказательства, отдав провинции, занятые нами по­сле войны, но мы настаиваем, чтобы результаты, достигнутые ценой на­шей крови и наших денег, не остались бы на бумаге. Речь идет лишь о том, чтобы исполнить решения Берлинского конгресса, но это долж­но быть сделано добросовестно. А турки при поддержке своих друзей англичан и австрийцев, которые пока что прочно занимают две турец­кие провинции, оккупированные ими в мирное время с целью никогда не возвращать их законному государю, без устали воздвигают препятствия в мелочах, в высшей степени важных как для болгар, так и для славных черногорцев. Румыны поступают точно так же по от­ношению к Болгарии. Эти споры должны разрешаться большинством голосов европейских комиссаров. Уполномоченные Франции и Ита­лии почти во всех вопросах присоединяются к нашим, тогда как германские уполномоченные, как будто бы получили приказ всегда под­держивать точку зрения австрийцев, систематически враждебную нам; и это в вопросах, совершенно не касающихся Германии и чрезвы­чайно важных для нас.

Простите, дорогой дядя, откровенность моих слов, основанных на фак­тах, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на те грустные последствия, которые все это может иметь для наших добрососедских отношений, восстанавливая наши народы один против другого, как это уже начинает делать пресса обеих стран. Я вижу в этом работу наших общих врагов, тех самых, которые не могли выносить Союза трех императоров. Вы помните, что мы не раз говорили об этом с вами; вы по­мните, как я был счастлив, убеждаясь, что наши точки зрения на этот вопрос были одинаковы. Я прекрасно понимаю, что вы желаете сохра­нить ваши хорошие взаимоотношения с Австрией, но я не понимаю, ка­кой интерес для Германии жертвовать хорошими взаимоотношениями с нами. Достойно ли истинного государственного деятеля бросать на ве­сы личную ссору, когда дело идет об интересах двух великих госу­дарств, созданных для того, чтобы жить в добром согласии, и из коих одно оказало другому в 1870 г. услугу, которую, по вашим же соб­ственным словам, вы никогда не забудете? Я не позволил бы себе на­помнить вам эти слова, если бы обстоятельства не становились слишком угрожающими, чтобы я мог скрывать от вас занимающие меня опасения, последствия которых могли бы стать пагубными для обеих наших стран. Да сохранит нас от этого господь и наставит вас!.. Не сердитесь на меня, дорогой дядя, за содержание этого письма и верьте чувствам неизменной привязанности и искреннего расположения вашего все­цело преданного племянника и друга.

Александр».


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»


«Ангел-хранитель» Франции
Я
lev_dmitrich
5555555

Деятельность Гонто на службе Франции не ограничивалась берлинской территорией. В 1875 г. он отправился в Петербург, чтобы подготовить там вместе с князем Горчаковым театраль­ную инсценировку, которая при предстоявшем посещении Берлина императором Александром должна была убедить мир, что один Горчаков словами «Quos ego!» («Я вас!») спас безоружную Францию от немецкого нападения и что для этой цели он сопровождал императора в Берлин.
Я не знаю, от кого исходила эта мысль; если от Гонто, то он нашел у Горчакова благоприятную почву при тщеславии последнего, его зависти ко мне и тому противодействию, ко­торое я оказывал его претензиям на всемогущество. В конфи­денциальной беседе я вынужден был сказать Горчакову: «Вы обращаетесь с нами не как с дружественной державой, a comme un domestique, qui ne monte pas assez vite, quand on a sonne [как со слугой, который недостаточно быстро появляется по звонку]». Горчаков пользовался превосходством своего авто­ритета над посланником, графом Редерном, и сменившими последнего поверенными в делах и предпочитал для пере­говоров путь сношений с нашим представительством в Петер­бурге, избегая давать инструкции русскому послу в Берлине о переговорах со мной. Я считаю клеветою, будто бы, как мне говорили русские, это делалось потому, что в бюджете ми­нистра иностранных дел на телеграммы была ассигнована определенная сумма, и поэтому Горчаков предпочитал при­сылать свои сообщения через нашего поверенного в делах на немецкий счет, а не на русский. Хотя он, несомненно, был скупым, но мотивов я ищу в области политики. Горчаков был остроумным и блестящим оратором и любил блеснуть этим, в особенности перед иностранными дипломатами, аккреди­тованными в Петербурге. Он говорил одинаково красноречиво на французском и немецком языках, и я часто как посланник, а затем коллега [Горчакова] часами с удовольствием слушал его назидательные речи. В качестве слушателей он пред­почитал иностранных дипломатов, особенно развитых молодых поверенных в делах. Видное положение министра иностранных дел, при котором они были аккредитованы, помогало впечатлению от ораторского искусства. Пожелания Горчакова доходили до меня этим путем в такой форме, которая напоминала «Roma locuta est» [«Рим высказался»]. В ча­стных письмах непосредственно ему я выразил недовольство этой формой деловых сношений и тоном его высказываний; я просил его уже не видеть во мне ученика по дипломатиче­скому искусству, каким я охотно был по отношению к нему в Петербурге, а считаться теперь с фактом, что перед ним коллега, ответственный за политику своего императора и вели­кой империи.
Когда в 1875 г. пост посла в Петербурге был вакантным и обязанности поверенного в делах исполнял один из секретарей посольства, посланник в Афинах господин фон Радовиц был послан в Петербург «en mission extraordinaire» [«с чрезвычай­ной миссией»], чтобы и внешне поставить деловые сношения на равную ногу. Решительной эмансипацией от властного влияния Горчакова он в такой степени навлек на себя не­удовольствие последнего, что недружелюбие русского кабинета к Радовицу, несмотря на его женитьбу на русской, быть мо­жет, не исчезло до настоящего времени.

Роль ангела мира была подготовлена в Берлине Гонто-Бироном. Эта роль очень подходила для самолюбия Горча­кова и производила в Париже впечатление; это было для Гор­чакова превыше всего. Можно предположить, что его разго­воры с графом Мольтке и Радовицем, которые приводились впоследствии в доказательство наших военных намерений, были искусно вызваны им для того, чтобы наглядно показать Европе картину угрожаемой нами и охраняемой Россией Франции. Прибыв в Берлин 10 мая 1875 г., Горчаков разослал отсюда циркулярную депешу, начинавшуюся словами: «Main- tenant [теперь], — т. е. под давлением России, — la paix est assuree [мир обеспечен]», как будто прежде было иначе. Один из негерманских монархов (король Швеции Оскар II) , оповещенный этой депешей, случайно показал мне текст.

а2
Александр II Романов, император всероссийский

Я резко упрекал князя Горчакова и говорил, что нельзя назвать поведение дружеским, если доверчивому и ничего не подозревающему другу внезапно вскочить на плечи и за его счет инсценировать там цирковое представление; подобные случаи между нами, руководящими министрами, вредят обеим монархиям и государствам. Если ему так уж важно, чтобы его похвалили в Париже, то не к чему портить для этого наши отношения с Россией, я с удовольствием готов оказать ему содействие и отчеканить в Берлине пятифранковые монеты с надписью: «Gortschakoff protege la France» [«Горчаков по­кровительствует Франции»]. Мы могли бы также устроить в германском посольстве [в Париже] спектакль и с той же надписью представить там перед французским обществом [Горчакова] в виде ангела-хранителя, в белом одеянии с крылья­ми, освещенного бенгальским огнем.
Он растерялся от моих резких упреков, оспаривал факты, для меня бесспорно доказанные, и не проявил обычно при­ сущих ему самоуверенности и красноречия. Из этого я мог заключить, что он сомневался, одобрит ли его царственный повелитель его поведение. Доказательства были исчерпаны, когда я с той же откровенностью пожаловался императору Александру на нечестное поведение Горчакова. Император согласился по существу, но, закурив и смеясь, ограничился советом, не принимать слишком всерьез этого «vanite senile» [«старческого тщеславия»] . Однако неодобрение, высказанное этими словами, никогда не было выражено в аутентичной форме, достаточной, чтобы опровергнуть легенду о нашем мнимом намерении в 1875 г. напасть на Францию.
Как тогда, так и позже я был настолько далек от подоб­ного намерения, что скорее вышел бы в отставку, чем прило­жил бы руку к войне, не имевшей никакой другой цели, как только не дать Франции перевести дух и собраться с силами. Такая война, по моему мнению, отнюдь не привела бы к длительному состоянию устойчивости в Европе, а скорее могла бы вызвать солидарность России, Австрии и Англии в не­доверии, а возможно и активном выступлении против молодой, еще не консолидировавшейся империи, толкнув ее этим на путь непрерывной политики войн и поддержания престижа, которая довела до гибели Первую и Вторую французскую империю. Европа увидела бы в нашем поведении злоупотребление приобретенной силой, и рука каждого (включая и центробежные силы в самой империи) поднялась бы против Германии или оставалась бы у шпаги. Именно мирный характер германской политики после изумительных доказательств воен­ной мощи нации существенно содействовал тому, чтобы скорее, чем мы ожидали, примирить иностранные державы и внутрен­них противников с развитием новогерманской силы хотя бы до степени «tolerari posse» [«можно терпеть»] и побудить их смотреть на развитие и укрепление империи отчасти добро­ желательно, а отчасти [рассматривать Германию] временно приемлемым стражем европейского мира.

Для наших понятий было очень странно, что, пренебрежи­тельно отзываясь о своем руководящем министре, русский император все же оставлял всю машину ведомства иностранных дел в его руках и этим допускал его влияние на миссии, чем тот фактически и пользовался. Несмотря на то, что император ясно видел окольные пути, на которые давал себя увлечь его министр из-за личных побуждений, он не подвергал стро­ гому просмотру проекты собственноручных писем к императору Вильгельму, составлявшиеся Горчаковым. А такой просмотр был бы необходим для предотвращения впечатления, будто доброжелательное отношение императора Александра в основ­ ном уступило место полным претензий и опасным настроениям Горчакова. У императора Александра был изящный и разбор­чивый почерк, самый процесс письма не затруднял его, но хотя очень длинные и касающиеся деталей письма от государя к государю, как правило, были полностью написаны собствен­ной рукой императора, однако, судя по их слогу и содержанию, я, как правило, мог полагать о наличии составленного Горча­ковым проекта, точно так же как и собственноручные ответы моего государя составлялись мною. Таким образом, хотя собственноручная переписка, в которой оба монарха с решаю­щей авторитетностью касались важнейших политических во­просов, не имела контрассигнации (прим.подпись министра под законодательным актом или распоряжением, исходящим от главы государства) министра в качестве конституционной гарантии, но зато подвергалась все же кор­рективу сотрудничеством министра при условии, что высочай­ший отправитель письма точно придерживался черновика. Правда, в этом автор черновика не мог быть уверен, так как переписанное набело письмо либо вовсе не попадало в его руки, либо вручалось ему уже запечатанным.


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»




Французистое тщеславие князя Горчакова
Я
lev_dmitrich
гор4

В России личные чувства императора Александра II, не только его дружеское расположение к своему дяде (прим. к прусскому королю Вильгельму I, который был братом матери Александра II, Александры Федоровны.), но и анти­патия к Франции, служили нам известной гарантией, значение которой могло быть подорвано французистым (franzosirende) тщеславием князя Горчакова и его соперничеством со мной. Было поэтому болышой удачей, что тогдашняя ситуация дала нам возможность оказать России услугу в отношении Черного моря. Подобно тому как недовольство русского двора упраздне­нием ганноверского престола (прим. Ганноверское королевство было присоединено к Пруссии в результате австро-прусской войны 1866 г. Сестра королевы Марии Ганноверской, принцесса Александра, была замужем за сыном Николая I, великим князем Константином), вызванное родственными свя­зями королевы Марии, смягчено было территориальными и финансовыми уступками, сделанными в 1866 г. ольденбургским родственникам русской династии (прим. родственные связи великих герцогов Ольденбургских с Романовыми восходят к браку второй дочери Петра I Анны Пет­ровны (1708—1728) с герцогом Голыптейн-Готторпским), так и в 1870 г. представи­лась возможность оказать услугу не только династии, но и Рос­сийской империи на почве политически неразумных и поэтому на длительный срок невозможных постановлений, которые огра­ничивали Российскую империю в отношении независимости принадлежащего ей побережья Черного моря. Это были самые неудачные постановления Парижского трактата (прим. Парижский трактат 1856 г. определил условия мира между Россией, с одной стороны, и Англией, Францией, Сардинией и Турцией — с другой, после окончания Восточной войны 1853—1856 гг. В числе про­чих условий мира трактат объявлял Черное море нейтральным; державы, в первую очередь Россия, лишались права держать там военный флот, береговые укрепления подлежали срытию. В октябре 1870 г. русское правительство поставило в известность европейские державы о своем отказе от этой статьи Парижского трактата. Несмот­ря на протесты Англии, Лондонская конференция в январе — марте 1871 г. согласилась отменить соответствующую статью Парижского мира): стомиллион­ному народу нельзя надолго запретить осуществлять есте­ственные права суверенитета над принадлежащим ему побе­режьем. Длительный сервитут (прим. ограничение суве­ ренитета государства над его территорией) такого рода, какой был предо­ставлен иностранным государствам на территории России, яв­лялся для великой державы невыносимым унижением. Для нас же это было средством развивать наши отношения с Россией.

гор2
Парижский конгресс 1856 г.

Князь Горчаков лишь неохотно отозвался на мою инициа­тиву, когда я стал зондировать его в этом направлении. Его личное недоброжелательство было сильнее сознания его долга перед Россией. Он не хотел от нас никаких одолжений и доби­вался отчуждения от Германии и благодарности со стороны Франции. Мне пришлось обратиться к содействию честного и всегда доброжелательного к нам тогдашнего русского военного уполномоченного, графа Кутузова, чтобы мое предложение во­зымело действие в Петербурге. С моей стороны едва ли будет несправедливостью по отношению к князю Горчакову, если я скажу, основываясь на наших с ним отношениях, продолжав­шихся несколько десятков лет, что его личное соперничество со мной имело в его глазах большее значение, нежели интересы России: его тщеславие и его зависть по отношению ко мне были сильнее его патриотизма.

Для болезненного тщеславия Горчакова характерны отдель­ные замечания в беседах со мной во время его пребывания в Бер­лине в мае 1876 г. Говоря о своем утомлении и о желании выйти в отставку, он сказал: Jе ne puis cependant me presenter de- vant Saint-Pierre au ciel sans avoir preside la moindre chose en Europe» [«Между тем я не могу явиться к святому Петру на небеса, не попредседательствовав хотя бы по ничтожней­ шему поводу в Европе»].
Я просил его вследствие этого председательствовать на происходившей тогда конференции дипломатов, которая имела, однако, лишь официозный характер, на что он пошел. На до­суге, при слушании его длинной председательской речи, я на­писал карандашом: pompous [напыщенный], pompo, pomp, р о т , ро. Мой сосед, лорд Одо Россель, выхватил у меня этот листок и сохранил его.
Сделанное тогда же другое заявление гласило: «Si je me retire, je ne veux pas m'eteindre comme une lampe qui file, je veux me coucher comme un astre» [«Если я выйду в отставку, я не хочу угаснуть, как лампа, которая меркнет, я хочу закатиться, как светило»]. Учитывая эти высказывания, не­ удивительно, что его не удовлетворила его последняя роль на Берлинском конгрессе 1878 г., на который император назначил главным уполномоченным не его, а графа Шувалова, так что лишь последний, а не Горчаков, располагал голосом России.
Горчаков некоторым образом вынудил у императора согла­сие на свое назначение членом конгресса, что удалось ему благодаря той традиционной деликатности, с какой обращаются в России с заслуженными государственными деятелями высших рангов. Еще на конгрессе он пытался по возможности предо­хранить свою популярность в духе «Московских ведомостей» (прим. в 60—80-х годах XIX в., когда во главе «Московских ведомостей» стоял М. Н. Катков, эта газета в области внешней политики резко выступала против политики сближения с Германией) против того, чтобы на ней отразились сделанные русскими уступки, и не участвовал под предлогом недомогания в тех заседаниях конгресса, когда они стояли на очереди, заботясь одновременно о том, чтобы его видели у окна нижнего этажа его квартиры на Унтер-ден-Линден. Он хотел сохранить воз­можность уверять в будущем русское «общество», что он не виновен в русских уступках: недостойный эгоизм за счет своей страны.
Кроме того, заключенный Россией мир и после конгресса оставался одним из самых выгодных, если его самым выгодным из когда-либо заключенных ею после войн с Турцией. Непосред­ственные завоевания России были в Малой Азии: Батум, Карс и т. д. Но если Россия действительно считала себя заин­тересованной в освобождении балканских государств греческого вероисповедания из-под турецкого господства , то и в этом отношении результатом был крупный шаг вперед греческо-христианского элемента и в еще большей мере — значительное ослабление турецкого господства. Между первоначальными, игнатьевскими, условиями Сан-Стефанского мира и резуль­татами конгресса разница в политическом отношении не имела значения, что доказала легкость отпадения южной Болгарии и присоединения ее к северной. Но если бы это и не произошло, общие достижения России после войны даже и в результате решений конгресса остались более блестящими, чем прежние.

гор3
Берлинский конгресс 1878 г.

Во время Берлинского конгресса нельзя было предвидеть того развития, в итоге которого оказалось, что, жалуя Болгарию племяннику тогдашней русской императрицы, принцу Баттенбергскому, Россия отдает ее в ненадежные руки. Принц Баттенбергский был русским кандидатом для Болгарии, и при его близком родстве с императорским домом можно было пред­полагать, что отношения эти будут длительными и прочными. Император Александр III объяснял отпадение своего кузена попросту его польским происхождением; «польская мать» [«Polskaja mat»] (прим. мать Александра Баттенбергского, Юлия Гауке, происходила из поль­ ского дворянского рода) — было его первым возгласом, когда он разо­чаровался в поведении своего кузена.
Возмущение России результатами Берлинского конгресса было одним из тех явлений, которые оказывались возможными наперекор истине и разуму в условиях, когда пресса в отноше­нии внешнеполитическом так мало понятна народу, как рус­ская, и когда на нее с такой легкостью производят давление. Влияние, которым пользовался в России Горчаков, подстре­каемый злобой и завистью к своему бывшему коллеге, гер­манскому имперскому канцлеру, и поддерживаемый своими французскими единомышленниками и их французскими свой­ственниками (Ванновский, Обручев), было достаточно сильным, чтобы инсценировать в прессе во главе с «Московскими ве­домостями» видимость возмущения ущербом, нанесенным, будто бы, России на Берлинском конгрессе неверностью Гер­мании. На самом деле на Берлинском конгрессе не было вы­сказано ни одного русского пожелания, принятия которого не добилась бы Германия, иногда даже путем энергичных шагов (Auftreten) перед английским премьер-министром (прим. Дизраэли), несмотря на то, что он хворал и лежал в постели. Вместо того чтобы быть за это признательными, нашли соответствующим русской политике продолжать, под руководством пресыщенного жизнью, но все еще болезненно тщеславного князя Горчакова и москов­ских газет, работать над дальнейшим взаимным отчуждением России и Германии, в чем нет надобности в интересах как од­ной, так и другой из великих соседних империй. Мы ни в чем не завидуем друг другу и нам нечего приобретать друг у друга, что могло бы нам пригодиться. Для наших взаимоотношений опасны лишь личные настроения, какими были горчаковские и какими являются настроения высокопоставленных военных, породнившихся путем браков с французами, или, наконец, нелады между монархами, подобные тем, какие были вызваны уже перед Семилетней войной саркастическими замечаниями Фридриха Великого по адресу русской императрицы Елизаветы Петровны. По­ этому личные взаимоотношения между монархами обеих стран имеют большое значение для мира между двумя сосед­ними империями, поводом к нарушению которого могли бы оказаться лишь личные чувства влиятельных государственных деятелей, но отнюдь не расхождение интересов.
Подчиненные Горчакова по министерству говорили о нем: «И se mire dans son encrier» [«Он любуется собою, смотрясь в чернильницу»], — совсем, как Беттина [фон Арним] гово­ рила о своем шурине, знаменитом Савиньи: «Он не может перешагнуть канавы, не полюбовавшись своим отражением». Большая часть горчаковских депеш, и притом самые содер­жательные, писаны не им самим, а Жомини, весьма искусным редактором, сыном швейцарского генерала, принятого импе­ратором Александром на русскую службу. Когда диктовал Горчаков, то в депешах было больше риторического подъема, но более деловой характер носили депеши, написанные Жомини. Когда Горчаков диктовал, он любил принимать определенную позу, произнося в виде вступления: «ecrivez» [«пишите»], и если секретарь [Schreiber] понимал, что от него требуют, он непре­менно бросал при особенно закругленных периодах восхищен­ные взгляды на своего шефа, который был к этому весьма чувствителен. Горчаков владел с одинаковым совершенством русским, немецким и французским языками.


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»



Крупнейший из либеральных козырей
Я
lev_dmitrich
БИС 1

Учитывая необходимость прибегнуть в самом крайнем случае в борьбе против возможного превосходства зарубежных сил также и к революционным средствам, я уже в своей цирку­лярной депеше от 10 июня 1866 г. без всяких колебаний бро­сил на сковороду крупнейший из тогдашних либеральных козырей — всеобщее избирательное право, чтобы отбить охоту у монархической заграницы совать пальцы в наш национальный omelette [омлет]. Я никогда не сомневался, что стоит только немецкому народу убедиться, насколько вредным институтом является существующее избирательное право, и он найдет в себе достаточно ума и силы, чтобы освободиться от него. Не су­меет он этого сделать — в таком случае мое изречение, что, лишь сидя в седле, он научится ездить верхом, было заблужде­нием. Принятие всеобщего избирательного права было оружием в борьбе против Австрии и прочей заграницы, в борьбе за гер­манское единство и одновременно — угрозой прибегнуть к крайним средствам в борьбе против коалиций. В подобной борь­бе не на жизнь, а на смерть не разбираешь, каким оружием пользуешься и что при этом разрушаешь: единственным совет­ником является успех в борьбе, спасение независимости вовне; ликвидация и возмещение причиненного этим ущерба должны иметь место после заключения мира. Помимо того я и теперь еще считаю всеобщее избирательное право — не только в теории, но и на практике — справедливым принципом, если только будет устранена тайна голосования, тем более, что она носит такой характер, который противоречит лучшим свойствам германской крови. Влияния и зависимость, сопутствующие практической жизни людей,— богом данные реальности, игнори­ровать которые мы не можем и не должны. Отказываясь рас­пространять их на политическую жизнь и кладя в основу последней веру в тайный разум всех, упираешься в противоре­чие между государственным правом и реальностями человече­ской жизни. Практически это противоречие ведет к трениям, в конце концов — к взрывам; теоретически оно разрешимо лишь на пути социал-демократических сумасбродств. Их успех основывается на том факте, что разум широких масс до­статочно туп и не развит и поэтому риторике ловких и често­любивых вождей, опирающихся на собственную алчность масс, удается завлечь их в свои сети.

Противовес этому составляет влияние людей просвещенных, которое сказывалось бы сильнее, если бы выборы были открыты­ми, как в прусский ландтаг. Пусть большее благоразумие бо­лее интеллигентных классов имеет своей материальной осно­вой [стремление] сохранить собственность; стремление к заработку не менее правомерно; однако, для безопасности и даль­нейшего развития государства полезнее перевес тех, кто пред­ставляет собственность. Государство, управление которым на­ходится в руках алчущих, в руках novarum rerum cupidi [стремящихся к нововведениям] и ораторов, обладающих в наи­большей степени способностью обманывать нерассуждающие массы, такое государство всегда будет обречено на стреми­тельное развитие, что не может не нанести тяжелого вреда всему организму столь громоздкой массы, как государствен­ная общность. Громоздкие массы, какими [в процессе] своей жизни и развития являются великие нации, могут дви­гаться лишь осторожно, ибо пути, по которым они устремля­ются навстречу неизвестному будущему, не выложены глад­кими рельсами. Всякая крупная государственная общность, в которой будет утрачено осторожное и тормозящее влияние имущих, какого бы оно ни было происхождения — материаль­ного или духовного, неизбежно достигнет — подобно разви­тию первой французской революции — такой быстроты, при которой государственная колесница будет разбита. С течением времени алчущий элемент достигает решающего перевеса уже в силу своей большей массы. В интересах самой этой массы — добиваться того, чтобы при соответствующем переломе удалось избежать опасной стремительности и чтобы госу­дарственная колесница не оказалась разбитой. Если это, тем не менее, произойдет, то исторический круговорот в относительно короткий срок неизменно приведет снова к ди­ктатуре, к деспотизму, к абсолютизму, ибо и массы склоня­ются в конце концов перед потребностью к порядку. И если они не признают этого a priori [заранее], то в конце концов всегда снова убеждаются в этом под давлением разнообраз­ных аргументов ad hominem [здесь: из личного опыта] и поку­пают у диктатуры и цезаризма порядок своей готовностью жерт­вовать даже справедливой и подлежащей сохранению мерой свободы, той мерой, которую европейские государственные об­щества переносят безболезненно.



Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»



?

Log in

No account? Create an account