?

Log in

No account? Create an account

С каждого индиянца ежегодно по ефимку

Моя записная книЖЖка

Записки кавалериста
Я
lev_dmitrich
gumilev

Следующая неделя выдалась сравнительно тихая. Мы седлали еще в темноте, и по дороге к позиции я любовался каждый день одной и той же мудрой и яркой гибелью утренней звезды на фоне акварельно-нежного рассвета. Днем мы лежали на опушке большого соснового леса и слушали отдаленную пушечную стрельбу. Слегка пригревало бледное солнце, земля была густо устлана мягкими странно пахнущими иглами. Как всегда зимою, я томился по жизни летней природы, и так сладко было, совсем близко вглядываясь в кору деревьев, замечать в ее грубых складках каких-то проворных червячков и микроскопических мушек. Они куда-то спешили, что-то делали, несмотря на то что на дворе стоял декабрь. Жизнь теплилась в лесу, как внутри черной, почти холодной головешки теплится робкий тлеющий огонек. Глядя на нее, я всем существом радостно чувствовал, что сюда опять вернутся большие диковинные птицы и птицы маленькие, но с хрустальными, серебряными и малиновыми голосами, распустятся душно пахнущие цветы, мир вдоволь нальется бурной красотой для торжественного празднования колдовской и священной Ивановой ночи.
Иногда мы оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на бесчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей, похожий на развернутый свиток Кабалы. Потом я начинал различать, как на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в не понятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях. Наконец явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю. Ведь тогда она сразу обратится в безобразный кусок матово-белого льда и помчится вне всяких орбит, заражая своим ужасом другие миры. Тут я обыкновенно шепотом просил у соседа махорки, свертывал цигарку и с наслаждением выкуривал ее в руках — курить иначе значило выдать неприятелю наше расположение.


Николай Гумилев «Записки кавалериста»



Германию захлестнуло высокое половодье
Я
lev_dmitrich
1918

С конца октября события развивались в бешеном темпе.
На Западе германские войска под давлением противника со стороны Вердена отошли 4 ноября на позицию Антверпен – Маас. Фронт в Эльзас-Лотарингии, сохраняя порядок, ожидал нападения противника.
В сражении в верхней Италии 24 октября – 4 ноября австро-венгерская армия оказала стойкое сопротивление. Правда, вскоре, после того как безголовое правительство в Вене заявило о ликвидации двуединой монархии, армия распалась.
Вражеские войска нанесли удар в направлении Инсбрука. ОКХ провело обширные мероприятия по обеспечению безопасности южных границ Баварии. От угрозы со стороны Балкан защищал оборонительный вал, расположенный вдоль Дуная. Мы остались в одиночестве в окружении враждебного мира.
В начале ноября разразилась подготавливавшаяся независимыми социал-демократами революция, сначала на военно-морском флоте. Правительство принца Макса не нашло в себе силы задушить в зародыше поначалу лишь отдельные мятежи русского образца. Оно выпустило из рук бразды правления и пустило события на самотек.
9 ноября в 12.00 принц Макс самовольно объявил об отречении кайзера от престола. Правительство спустило в войска приказ, практически запрещавший применение оружия, и затем само исчезло с политической сцены.
Кайзер был поставлен перед свершившимся фактом. По совету ставки главного командования в Спа он отбыл в Голландию. Кронпринц последовал за ним, после того как Берлин отклонил выраженное им желание продолжать служить Германии на любых условиях. Союзные монархи отрешились от нас.
9 ноября Германия, лишенная сильной руки и собственной воли, развалилась как карточный домик. Прекратило существование то, ради чего мы жили и творили, ради чего четыре страшных года проливали кровь. У нас не было больше отечества, которым мы могли бы гордиться. Был уничтожен государственный и общественный порядок. Всякая власть отсутствовала. На германской земле воцарился хаос, большевизм и террор, чуждые немецкой нации не только по названию, но и по своей сути. На моей родине действовали рабочие и солдатские Советы, появление которых готовилось долго, планомерно и тайно. В них заседали люди, которые могли бы помочь Германии закончить войну по-другому, но предпочли прикрыться «броней» или дезертировать.

Большинство резервных воинских частей, где мысль о перевороте нашла благодатную почву, встало на сторону революционеров.
Тыловые подразделения, дислоцированные на занятых восточных и западных территориях, среди которых также проводилась активная подрывная работа, забыв воинскую дисциплину, кинулись, сломя голову и грабя, по домам. Из Румынии и с Дунайского фронта наши части перешли в Венгрию, где и были интернированы.
На боевом Западном фронте тоже были созданы с согласия начальства солдатские Советы. Новые властелины и их гражданские соратники отказались от любого сопротивления и подписали без всякого правооснования документ о капитуляции, сдавшись на милость заклятого врага.
Войска Западного фронта еще смогли в полном порядке пересечь государственную границу и отойти за Рейн, чтобы потом под влиянием доморощенных мятежников и торопливой опрометчивой демобилизации утратить всякое чувство долга перед родиной.
Солдаты, храбро воевавшие с врагом, поддавшись воздействию разлагающей атмосферы, предали и армию, и отечество, думая только о собственном благополучии. К ним, забыв обязанности своего сословия и свою историческую миссию, примкнули и некоторые офицеры. Мы были свидетелями эпизодов, в возможность которых ранее ни один военный не поверил бы. Тем выше нужно ценить верность офицеров, унтер-офицеров и солдат, в этих трудных условиях поставивших себя на службу своей отчизне.
Повсюду разбазаривалось военное имущество, окончательно подрывалась обороноспособность Германии, безвозвратно терялись огромные ценности. Исчезло гордое германское войско, четыре года успешно противостоявшее превосходящим вражеским силам, совершившее небывалые в истории подвиги и защитившее границы родной земли. Победоносный военный флот передали противнику. Новая власть, чьи представители никогда не боролись с врагом, торопились амнистировать дезертиров, военных преступников и в какой-то степени самих себя и своих друзей. Эта власть вместе с солдатскими советами ретиво и целенаправленно уничтожала всякие основы военной службы. Таковой была благодарность нового государства миллионам немецких солдат, проливавшим кровь и отдавшим свою жизнь, защищая родину. Учиненный разгром германских вооруженных сил – это преступление, трагичнее которого мир еще не знал. Германию захлестнуло высокое половодье, но порожденное не природным катаклизмом, а слабостью возглавляемого рейхсканцлером правительства и бездействием народа, лишенного надлежащего руководства.


Эрих Людендорф «Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918»


Однажды немецкий народ поймет всю степень своей неблагодарности и вины перед своей армией
Я
lev_dmitrich
люд2222

А в это время постоянно нарастал поток сообщений из войсковых частей Германии о неблагоприятном влиянии на фронтовиков настроений в стране. Армейские чины жаловались также на засилье враждебной пропаганды. Войска буквально захлестнул поток вражеских пропагандистских писаний, представлявших серьезную угрозу. ОКХ (прим. верховное командование) объявило вознаграждение за сбор и сдачу подобных материалов. Но воспрепятствовать его ядовитому воздействию на мозги и сердца наших солдат ОКХ не могло. Противодействовать вражеской пропаганде по-настоящему можно было, к сожалению, в тех условиях только при активном содействии германского правительства. Одних занятий по патриотическому воспитанию было недостаточно.
Ухудшению психологического состояния войск во многом способствовало и зачисление вновь в действующую армию после продолжительного отпуска солдат, вернувшихся из русского плена. С ними частично проникли на фронт и преступные идеи. Сначала эти бывшие военнопленные вообще отказывались снова надевать военную форму и идти на фронт, полагая, что им, как и солдатам, вернувшимся по обмену из английского и французского плена, уже больше не нужно воевать. В Грауденце дело дошло до серьезных волнений.
Слишком многое влияло на душевное состояние стоявших на Западе германских частей, ослабленных гриппом и недовольных скудным и однообразным питанием. Захваченный в наступлениях провиант позволил какое-то время несколько разнообразить солдатский рацион, но уже ощущалась острая нехватка картофеля, хотя его урожай в Германии в прошлом году был особенно богат.
В баварских воинских частях ширились сепаратистские настроения. Влияние этих устремлений, распространяемых с молчаливого согласия баварского правительства и поддерживаемых вражеской пропагандой, отчетливо чувствовалось. Подстрекательская деятельность против кайзера, кронпринцев и всего королевского дома приносила свои плоды. Постепенно баварские солдаты стали воспринимать войну как чисто прусскую затею. Командиры использовали их в боях уже не столь охотно, как в первые годы войны.


люд bayer_main_640

Германия полностью находилась под влиянием вражеской пропаганды и речей государственных деятелей другой стороны, чьи выступления в первую очередь предназначались для нас. Все партии, представленные в парламентском большинстве, за исключением правых центристов, не уставали повторять основные тезисы враждебной пропаганды и спешили со своими предложениями относительно примирения, взаимопонимания и разоружения, не заботясь о необходимости сначала решить проблему нового миропорядка. Статс-секретарь ведомства иностранных дел, олицетворявший подобные взгляды, даже заявил, что исход войны не может быть решен только на полях сражений. Он, разумеется, вслух произнес то, о чем депутатское большинство думало. Так говорили в рейхстаге, в печати и повсюду нашему измученному народу и солдатам на фронте, от которых ОКХ требовало воевать, не щадя своей жизни. Разве могли при подобном постоянном внушении слабые натуры окрепнуть духом? Разве можно было ожидать, чтобы самоотверженно сражались за монарха и отчество молодые люди, росшие без надлежащего родительского воспитания в условиях политической партийной сутолоки и жизненных наслаждений, внезапно, после короткой подготовки, отправленные на фронт, или сбитые с толку мужчины, ставшие солдатами в связи с истечением срока брони? Разве не логичнее было предположить, что все они прежде всего станут думать о спасении собственной жизни?
Кроме того, все ближе к Германии подбирался большевизм, уже официально обосновавшийся в Берлине, чьи идеи охотно подхватили и распространяли независимые социал-демократы. Мы предостерегали от появления в Берлине Иоффе и, по инициативе главнокомандующего на Востоке, предлагали вести с ним дальнейшие переговоры в одном из городов оккупированной территории. Мы неоднократно указывали компетентным службам на революционную деятельность русского посольства в Берлине с его многочисленным служебным персоналом, на его связь с независимыми социал-демократами и их революционную работу, но никакой реакции не последовало. Господин Иоффе, при всей его уступчивости и сговорчивости, смог до такой степени ослабить боевой дух немецкой нации, в какой не удавалось Антанте с помощью блокады и пропагандистских трюков.
Он снабжал нацеленные на переворот подрывные элементы Германии денежными средствами. Его революционная деятельность стала известна в полном объеме, разумеется, лишь позднее. В Магдебурге руководитель независимых социал-демократов Ватер заявил: «С 25 января 1918 г. мы последовательно готовили переворот. Своих людей, отправлявшихся на фронт, мы побуждали к дезертирству. Дезертиров мы организовывали, снабжали фальшивыми документами, деньгами и листовками и посылали во все стороны, но главным образом снова на фронт, где они должны были обрабатывать солдат и разлагать фронт. Они убеждали солдат переходить на сторону противника, и разложение, таким образом, медленно, но верно свершилось».
Сказывалось также влияние отпускников, зараженных революционными и большевистскими идеями. В поездах тоже велась активная пропаганда. Ехавших в отпуск солдат убеждали не возвращаться на фронт, следовавших на фронт подбивали на пассивное сопротивление, склоняли к дезертирству или мятежу. В конце июня – начале июля многое еще четко не просматривалось, но уже незаметно и неудержимо надвигалось.
Немецких буржуазных либералов, социалистов и большевиков объединяло одно стремление – всячески подорвать власть; работа в этом направлении шла уже десятилетиями. И вот, когда государство оказалось в беде, все вышло на поверхность. Я не стану говорить о том, как честолюбивые депутаты лишали наше слабое правительство последних остатков уважения, и о том, как со всех сторон старались поколебать мои позиции и доверие ко мне, справедливо видя во мне подлинную опору существующей власти. Я думаю только о планомерной работе против офицерского корпуса. Вместо того чтобы признать офицеров в качестве гарантов законности и порядка в государстве, в них усматривали носителей «милитаристского духа», не задумываясь над тем, какое, собственно, офицеры имеют отношение к недостаткам, виною которых они якобы являются. Все обвинения были абсолютно беспочвенными. Офицерский корпус Германии никогда не занимался политикой. В нем служили представители всех сословий и партий; каждый мог стать офицером. К сожалению, по многим признакам офицерский корпус за время войны сильно изменился и мало походил на прежний. В непорядках и нарушениях виноваты были чуждые элементы, снизившаяся мораль нации и недостаток опыта у молодых офицеров, слишком рано занявших свои командные должности из-за чрезвычайно больших потерь офицерского корпуса. Однажды у доверчивого немецкого народа откроются на эти обстоятельства глаза, и он поймет всю степень своей неблагодарности, собственной огромной вины перед этим благородным сословием, а также перед своей армией и отечеством и перед самим собой. Быть может, тогда он найдет истинных виновников. Но в тот период, как по команде, все обвинения обрушивались на офицерский корпус.


Эрих Людендорф «Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918»


Мы нуждались в украинском зерне
Я
lev_dmitrich
Немцы_в_Киеве_март_1918

На Украине германские войска после взятия 1 марта Киева свое продвижение замедлили. Одесса пала 12 марта почти без борьбы. Помогли немецкие части, прошедшие через Молдову после заключения 7 марта предварительного мира с Румынией. ОКХ намеревалось идти так далеко, сколько требовалось для достижения целей, которые и побудили нас вторгнуться на Украину.Украинцы нас позвали. Мы, но еще сильнее Австрия и армия этой двуединой монархии, нуждались в украинском зерне; поэтому эта страна не должна была попасть в руки большевиков и способствовать их усилению. Мы обязаны были поддержать Украину ради нашей же собственной пользы.
Во многих местах обширной оккупированной территории нашим войскам приходилось вести бои с большевистскими отрядами и бандами. В большинстве случаев с ними справлялись без особых усилий. Закончив продвижение, главнокомандующий войсками на Востоке договорился с советским правительством о демаркационной линии. Было вполне в характере советского правительства часто обвинять наши части в несоблюдении этой линии, в то время как от германского командования на Востоке неоднократно поступали сообщения о вторжении большевистских банд в защищаемую нами область. К сожалению, в министерстве иностранных дел, по-видимому, больше доверяли большевистской лжи, чем нашим правдивым докладам.
Германским военным и гражданским властям было предоставлено самое широкое поле деятельности. ОКХ с напряженным вниманием следило за происходившим, будучи больше всех заинтересовано в ее результатах. Командование группой армий со ставкой в Киеве принял генерал-фельдмаршал Эйхгорн. Германское правительство представлял посол фон Мумм. Заготовкой различных запасов занималось имперское министерство экономики. Более запутанной и разобщенной системы управления было просто невозможно придумать. Такой подход обуславливался негативным отношением в Берлине к «милитаризму», а также чиновничьим бюрократизмом с его шаблонным стилем работы.
Как и следовало ожидать, молодое украинское правительство оказалось неспособным навести в стране порядок и обеспечить нас зерном и вскоре исчезло с политической сцены. Руководить государством взялся гетман Скоропадский. С ним работать было можно.
Вскоре начали создаваться новые украинские воинские формирования. На это требовалось время, а пока от них германскому военному командованию было мало пользы. Находившиеся на Украине германские части нужны были для борьбы с большевиками и для обеспечения экономической эксплуатации занятых земель. Всякий раз, когда мы намеревались забрать у группы армий на Украине какие-то войска, командующий фон Эйхгорн громко жаловался на недостаток сил.


карта укр 1918

Имперское министерство экономики осуществляло на Украине опережающую реальные события политику мирного времени. Против такого подхода можно было бы не возражать, если бы только он соответствовал нуждам ведения войны.
Вскоре пришлось окончательно похоронить всякие надежды на то, что с зерном Украины мы получили в свои руки мощный экономический рычаг, который улучшит наши позиции в отношениях с нейтральными государствами и облегчит наше экономическое положение, чрезвычайно важное для повышения боеспособности германских войск.
Правда, собранное на Украине продовольствие в сочетании с нашей помощью спасли Австрию и армию двуединой монархии от голода, но это была самая неотложная мера. Вместе с тем Германия не получила хлеба и кормов для скота в том объеме, который был необходим, чтобы восстановить силы и здоровье нации. Разумеется, Украина осенью 1918 г. все-таки помогла Германии поставками мяса. Можно было не трогать поголовье домашнего скота у себя на родине и на оккупированных территориях. Войска обзавелись большим количеством лошадей. Без них вести войну было просто невозможно. Если бы всех этих лошадей пришлось брать в Германии, то сильно бы пострадало отечественное сельское хозяйство. Украина обеспечивала нас и самым разнообразным сырьем.


Эрих Людендорф «Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918»



Переговоры в Брест-Литовске
Я
lev_dmitrich
люд1

Переговоры в Брест-Литовске начались 22 декабря 1917 г. Уполномоченным от Германии был статс-секретарь фон Кюльман, ему подчинялся представитель Верховного командования генерал Гофман. Австро-Венгрия прислала графа Чернина. Другие государства Четверного союза тоже принимали участие.
Представители России обладали всеми нужными правами и полномочиями и сразу изложили свои предложения. 25 декабря граф Чернин от имени четырех союзников заявил о согласии с русскими условиями мира без насильственного присоединения оккупированных во время войны территорий и без взыскания контрибуций и военных издержек. К участию в переговорах на данной основе, кроме того, официально пригласили и страны Антанты, установив крайний срок для ответа – 4 января 1918 г. в 10.00.
Таким образом, переговоры пошли по нежелательному руслу. Вместо того чтобы сразу перейти к сути дела, на повестку дня был внесен целый ряд различных мнений, обсуждение которых заняло бы слишком много времени. И приглашение к державам Антанты тоже лишь затягивало переговоры. Не было ни единого шанса, что оно будет принято. Все это никак не соответствовало установкам, выработанным на совещании, проведенном 18 декабря в Кройцнахе под председательством его величества. Наше будущее на Востоке оказалось под большим вопросом. Не подумали и о необходимом военном обеспечении государственной границы.
Содержание выступлений большевистских представителей России свидетельствовало о том, что они и Антанта желали только затянуть переговоры, что большевики как-то связывали с Антантой свои мечты о мировой революции и стремились превратить встречи в Брест-Литовске в грандиозную пропагандистскую кампанию собственных идей. Это было тем опаснее для внутреннего положения Германии, поскольку только немногие замечали разложенческое влияние большевизма. Его не видело и недооценивало прежде всего большинство в рейхстаге. Эти депутаты усматривали в речах большевистских представителей России лишнее подтверждение собственных пацифистских взглядов и начало всеобщего братания. Я придерживался совершенно иных взглядов. Мне было предельно ясно: с поддержкой или без поддержки Антантой большевизм будет для нас всегда чрезвычайно опасным врагом, сдерживать которого нам будет стоить больших военных усилий и после заключения мира.
В конце декабря делегации, не решив ничего конкретного, разъехались по домам, чтобы, по истечении установленного Антанте срока, вновь собраться вместе в Бресте в начале января.
Мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом в первых числах января отправились в Берлин, намереваясь встретиться со статс-секретарем фон Кюльманом и настоять на ускорении процесса переговоров. Я, кроме того, хотел также увидеться с генералом Гофманом, в тот момент тоже находившимся в Берлине.
2 января состоялось совещание у его величества. На нем я, сославшись на планировавшееся широкое наступление на Западе, указал на необходимость скорейшего достижения мира на Востоке; начать переброску войск мы могли только в том случае, если перспектива заключения мира станет вполне реальной. Учитывая военную обстановку, следовало, безусловно, пресекать всякую попытку затягивания переговоров, для этого у нас имелось достаточно сил и средств.
Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург передал его величеству датированный 7 января меморандум. В документе он подчеркнул собственную и мою ответственность за то, чтобы в результате мира немецкий народ настолько укрепился и получил такие надежные границы, что наши противники не скоро решились бы развязать с нами новую войну.
Его величество передал меморандум рейхсканцлеру для ответа по существу. В середине января мы встретились с графом фон Гертлингом. Рейхсканцлер прежде всего высказался против нашего мнения, будто мы также ответственны за условия заключения мира. Он особо подчеркнул, что вся ответственность лежит целиком и полностью на нем. Но мы вовсе не собирались в чем-то ограничить его компетенции. Речь шла исключительно о моральной ответственности, которую мы ощущали в глубине души и которую никто не мог с нас снять.
Граф фон Гертлинг явно пытался освободиться от мнимой опеки со стороны ОКХ. Меня очень удивила сама манера поведения рейхсканцлера. К сожалению, правительство никогда не заявляло громко и открыто, что страной руководит оно и только оно, а не генерал Людендорф.


Относительно государственно-правовой ответственности рейхсканцлера и моральной ответственности моей и генерал-фельдмаршала на самом деле не существовало никаких неясностей. Но чем резче обозначил рейхсканцлер разделительную линию, тем тяжелее становилось бремя ответственности лично для него.Collapse )

Продовольственная и сырьевая блокада Германии вкупе с вражеской пропагандой
Я
lev_dmitrich
люд 1365277156_0799

За четыре года войны немецкому народу в тылу и на передовых позициях пришлось бесконечно много страдать и терпеливо сносить всякие невзгоды. Эта война сильно подорвала у народа чувство ответственности и подточила нравственные устои нации.
Продовольственная и сырьевая блокада Германии вкупе с вражеской пропагандой, нацеленной против немецкой расы и самого духа германской нации, по мере затягивания войны все сильнее давили на нас. Блокада давала результаты, ядовитые семена враждебной пропаганды падали в Германии на благодатную почву. Ее авторы стали обращаться к солдатам на фронте, которые сделались гораздо восприимчивее к враждебному внушению. Постепенно тут и там начали возникать серьезные сомнения относительно целесообразности дальнейшего ведения войны и возможности окончательной победы. Вполне понятная жажда мира приняла такие формы, которые раскололи немецкое общество и подорвали боевой дух армии.
Отравленные семена дали ядовитые всходы. Многие отбросили прочь немецкое национальное сознание и перестали думать о судьбе своего отечества. На первый план вышли эгоистические устремления. Множились наживающиеся на войне спекулянты всех мастей, в том числе и политические, извлекавшие личную и политическую выгоду из бедственного положения государства и слабости правительства. Ущерб нашему боевому духу был огромен. Мы утратили веру в самих себя.

К тому времени немецкий народ достиг такого душевного состояния, что с готовностью воспринял идеи революционного переворота, внушаемые вражеской пропагандой и большевиками, а Независимая социал-демократическая партия Германии постаралась донести эти идеи до солдат сухопутных войск и матросов военно-морского флота. Очень скоро эти ложные учения овладели широкими массами. Немецкому народу в тылу и на фронте был нанесен смертельный удар.

Когда я вступил в должность первого генерал-квартирмейстера, Германия еще находилась в самом начале этого развития; его своеобразие и дальнейший путь еще четко не просматривались. Одно было предельно ясно: ОКХ не имело права сложа руки взирать на происходящее.
Продовольственная блокада уже не сказывалась столь жестоко: с захватом Румынии мы пробили в ней солидную брешь. Найдем ли мы другие возможности для уменьшения последствий блокады и как их используем, этого не знал никто.
Перед вражеской пропагандой мы были практически бессильны, как кролик перед змеей; эта пропаганда велась настойчиво и чрезвычайно умело, аргументы подбирались ловко, доходчивые и понятные широким массам, хороши были любые средства.
А немецкий народ, еще не освоивший искусство молчания и не познавший ему цену, своими излишне откровенными статьями, речами и поступками сам указывал пропагандистам противника на собственные слабые места, на которые следовало воздействовать.
Это в немецкой среде родилось выражение «прусский милитаризм», хотя именно «прусский милитаризм» всегда являлся воплощением духа беззаветной преданности своему долгу; именно он создал мощную Пруссию и обеспечил Германии великолепный путь развития. Второстепенные, побочные признаки выставлялись в качестве основополагающих характеристик милитаризма и не замечалась исходящая от него национальная объединяющая сила. Нужно его не осуждать, а облагораживать.
Антанта прекрасно знала эти сильные стороны «прусского милитаризма» и потому сознательно выступала против него. Теми же соображениями противник руководствовался, разжигая в Германии страсти против офицерского корпуса – верной опоры государственной власти. Враг знал, что делал, когда организовывал в Южной Германии подстрекательскую кампанию против Пруссии и кайзера, символа имперского единства, и обещал немецкому народу горы золотые, если он освободится от монарха и власти княжеских династий.
Позднее вражеская пропаганда занялась и моей особой. Нужно было посеять в народе и в войсках недоверие к действиям ОКХ, подорвать веру в победоносный исход войны, принизить фронтовых бойцов, мужественно противостоявших любым козням Антанты.
Противнику удалось, пользуясь нашими демократическими воззрениями, представить в Германии и во всем мире нашу форму правления как автократическую, хотя германский кайзер и приблизительно не обладал той полнотой власти, которой располагал президент Соединенных Штатов, и наш закон о выборах в рейхстаг, действительно представительный орган народа, был намного демократичнее аналогичных законодательств множества других стран.


Вражеская пропаганда все настойчивее стремилась расколоть немецкую нацию, внести разлад в германское государство, разъединить народ с его монархом и правящими княжескими династиями, т. е. совершить в Германии политический переворот.Collapse )

Почему такой крепкий и здоровый организм, как Германия, связал себя с разлагающимися трупами
Я
lev_dmitrich
гуцу

...как и во время моей поездки в Нойсандес, я увидел абсолютную отсталость народностей, не принадлежащих к правящим национальностям. Побывал я и в гуцульских деревнях. Жалкие жилища этого несчастного племени я никогда не забуду. Насколько разительно отличались условия жизни населения в Германии, каких высот достигли культура и прогресс в нашей стране в сравнении с Австро-Венгрией! Увидев гуцульские хижины, я понял: этот народ не в состоянии уразуметь, ради чего он воюет. Австрийские монархи многое упустили. Теперь мы должны были за это отдуваться. Если бы эта двуединая монархия и ее объединенная армия хотя бы наполовину совершили то, что Германия была вправе от них ожидать, германским войскам не пришлось бы так много им помогать ради удержания фронта, и у нас оставалось бы больше сил для Запада. Для Германии, во всяком случае, обернулся серьезной бедой союз с такими отмирающими империями, как Австро-Венгрия и Турция.

Как сказал один еврей в Радоме сопровождавшему меня офицеру, ему невозможно понять, почему такой крепкий и здоровый организм, как Германия, связал себя с разлагающимися трупами. И он изрек истину; немцы не приобрели жизнестойких боевых союзников. Не смогли мы и вдохнуть в них новые жизненные силы. Реальное представление о действительном положении вещей в Австро-Венгрии я получил лишь в ходе войны, ранее у меня для этого не было ни времени, ни подходящего случая. Столь низкий культурный уровень просто поразил меня. Наши ответственные государственные деятели, вероятно, понимали, что двуединая монархия неизлечимо больна, только правильных выводов они не сделали. Нам следовало сохранять ей верность и вести за собой вместо того, чтобы соглашаться с ее высокомерной, но односторонней политикой.


Эрих Людендорф «Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918»


Я не «реакционер» и не «демократ», я выступаю лишь за благополучие, процветание и могущество нации
Я
lev_dmitrich
люд

Любовь к родине, верность кайзеру, сознание, что долг каждого – жить ради благополучия семьи и государства, мне прививали с раннего детства мои родители. Они не были богатыми людьми, мы жили экономно и скромно, но в нашей семье царила атмосфера гармонии и счастья. И отец и мать были всецело поглощены заботой о шестерых детях. И я от всего сердца благодарю своих родителей за все, что они для нас сделали.
В бытность мою молодым офицером я с трудом сводил концы с концами, однако это обстоятельство нисколько не влияло на мою жизнерадостность. Я проводил много времени в своей лейтенантской комнате за чтением книг и документов по общей и военной истории и географии, расширяя приобретенные еще в детстве познания в этих областях. Я гордился своим отечеством и его выдающимися людьми, боготворил великого Бисмарка, его страстную волю и неиссякаемую энергию. С присягой на верность я неразрывно связывал готовность к самопожертвованию. Углубляясь в историю Европы, я все больше убеждался в решающем значении сильных армии и флота для безопасности Германии, которая в прошлом неоднократно становилась полем ожесточенных и опустошительных сражений. Вместе с тем я познакомился с огромным вкладом моих соотечественников в мировую культуру, в прогрессивное развитие человечества, с заслугами королевской династии в деле формирования германского государства.

Как первому генерал-квартирмейстеру, мне нередко выпадало лично излагать претензии и требования Генерального штаба германскому правительству; при этом я не особенно обращал внимание на политические пристрастия отдельных государственных деятелей и партий. И те партии, которые больше заботились о примирении, а не об укреплении в народе решимости довести войну до победного конца, неизменно отклоняли наши требования. В конце концов правительство и партии большинства единым фронтом выступили против меня, моей солдатской настойчивости и привычки оценивать ситуацию с чисто военной точки зрения.
Значительно больше сторонников у меня было в партиях, подобно мне исключавших возможность мирного урегулирования разногласий с врагом и выступавших поэтому за ведение войны с высочайшей энергией. Я никогда не обращался к ним за помощью, но постоянно ощущал их доверие ко мне. По этой причине мои внутренние противники навесили на меня ярлык «реакционера», хотя все мои помыслы были сосредоточены только на военных операциях. Если бы мои идеи пришлись по вкусу демократическим партиям и они бы меня поддержали, то в таком случае в глазах правых я, возможно, выглядел бы уже «демократом».
Но я не «реакционер» и не «демократ», я выступаю лишь за благополучие, процветание и могущество немецкой нации, за законность и порядок. Только на таком фундаменте может зиждиться будущее моей отчизны.
Во время войны все делалось для победы и сохранения военного и экономического потенциала на послевоенный период.
Бездействие имперского правительства привело к тому, что усилиями моих идейных противников и чересчур рьяных сторонников я оказался втянутым в межпартийные дрязги. Что бы я ни делал и ни предлагал, все выставлялось в искаженном виде, выхваченным из контекста, в отрыве от сопутствующих обстоятельств. Распространялись неточные и даже ни на чем не основанные, лживые утверждения. Будучи сам по-солдатски прямолинейным, бесхитростным человеком, я вначале старался не обращать на эти козни внимания; в сравнении с делом, которому я служил, они казались мне довольно мелкими, незначительными. Позднее я всякий раз с глубоким сожалением воспринимал подобные явления, но был не в состоянии что-либо изменить. Я неоднократно обращался к представителям прессы с просьбой: не заниматься так много моей особой. Перегруженный повседневными заботами, я не мог отвечать на все сыпавшиеся на мою голову обвинения и упреки. Не было у меня и трибуны, с которой можно было бы высказать собственное мнение; кроме того, я считал, что немецкий народ достаточно разумен и сам сможет определить, кто же прав. Правительству же пришлось как нельзя кстати иметь под рукой козла отпущения. Вместо того чтобы вступиться за меня, оно позволило подстрекателям беспрепятственно действовать, представило меня чем-то вроде диктатора и тем самым усилило враждебное отношение ко мне в обществе.
Очень часто вину за беды и невзгоды, выпадавшие на долю немецкого народа, целиком возлагали на меня. Так, меня посчитали ответственным за ошибки и просчеты со снабжением населения продовольствием, хотя я к этой проблеме не имел абсолютно никакого отношения. Точно так же обстояло дело и с законом о свободе собраний, лежащим вне сферы моих компетенций. Когда зимой 1916/17 г. в стране возникла острая нехватка угля и перебои с подачей транспортных средств, виноватым вновь назвали меня, хотя для облегчения положения я даже распорядился откомандировать с фронта на угледобывающие предприятия всех горных инженеров. Никто и не подумал поблагодарить меня за это или хотя бы упомянуть в печати.


Эрих Людендорф «Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918»


Армянский вопрос считался турками вопросом исключительно внутренней политики
Я
lev_dmitrich
40

После революции в России, панисламизм стремился распространиться в направлении к Кавказу. Он стремился даже в Закавказье, и наконец, затерялся в больших пространствах центральной Азии, куда проник в фантастическом желании присоединить тамошних единоверцев к оттоманскому государству.
Ясно, что мы не могли оказать военную поддержку этой восточной политической фантазии; ясно также, что мы требовали поворота от этих широких планов к военной действительности. Наши старания, однако, не увенчались успехом. Гораздо труднее, конечно, было влиять на внутреннюю политику этого государства. И все-таки мы не могли не сделать этой попытки.
Изумительное возрождение турецкой военной силы и героизм, с каким велась борьба за существование, искупали самые тёмные стороны турецкого государства: я говорю о действиях против армянской части населения. Армянский вопрос заключал в себе одну из труднейших проблем для Турции. Он затрагивал как пантурецкие идеи, так и идеи панисламизма. Способ разрешения этих проблем турецкими фанатиками занимал весь мир во время войны. Нас, немцев, хотели связать с жестокостями, происходившими по всей Турции, а по окончании войны и в армянском Закавказье. Поэтому я считаю себя вынужденным затронуть этот вопрос здесь. У меня нет никаких оснований обходить молчанием наше влияние. Мы не медлили и, письменно и устно оказывали сдерживающее влияние на дикий, неудержимый способ ведения войны, обычный на востоке, где царит расовая и религиозная ненависть. Мы, правда, получили от турецкого правительства согласие, но не имели возможности побороть пассивное сопротивление этому нашему правительству.
Армянский вопрос считался турками вопросом исключительно внутренней политики, и они очень обижались, когда мы его затрагивали. Наши офицеры на местах не всегда в состоянии были смягчать проявления ненависти и чувства мести. Проснувшийся в человеке, в этой борьбе не на жизнь, а на смерть, зверь, в проявлениях политического и религиозного фанатизма даёт самую мрачную главу истории всех времён и народов.
Совершенно нейтральные наблюдатели утверждают, что партии, возникшие на почве внутренних страстей, поддерживали равновесие взаимным уничтожением. Это, конечно, соответствовало нравственным понятиям народов тех областей, где ещё царит закон правоверной мести. Нельзя в полной мере учесть тот вред, который приносился этими разрушительными актами. Он обнаруживался во всех областях, - в области политики, хозяйства, в военной, и просто в области человеческих взаимоотношений. Одно из последствий разрушительной политики против Армении, во время войны - массовая гибель турецких войск от истощения в горах Кавказа. История смелого анатолийского солдата, этой основы турецкого государства, пополнилась лишней трагической главой. Но последняя ли она?


Подумайте о 70 миллионах полуголодных людей и о тех из них, которые постепенно умирают от голода. Подумайте о грудных младенцах, умирающих от голодания их матерей, о бесчисленном количестве детей, которые останутся на всю жизнь хилыми и больными! И все это не в далекой Индии или Китае, где бессердечная природа не посылает благословенного дождя, а здесь, в Европе, культурной и человечной. Голод по приговору человека, который так кичится своей культурностью! Где же цивилизация? Чем же они, как люди, стоят выше тех, которые, к ужасу всего цивилизованного мира свирепствовали над безоружными в Армении, за что и понесли кару, погибая тысячами? Эти жестокие анатолийцы вряд ли руководились каким-нибудь побуждением, кроме ненависти, и уж, конечно, никто не заподозрил бы в них чувство любви к ближнему.

Пауль фон Гинденбург «Воспоминания»


«Зачем вы натравливаете Ав­стрию против меня?»
Я
lev_dmitrich
виль1

Затем, на основании полученных депеш, я затронул во­прос о визите в Россию, который его величество назначил на лето. Я возобновил свои возражения по этому поводу и под­крепил их упоминанием о секретных донесениях из Петербурга, присланных графом Гацфельдтом из Лондона; в них содержа­лись неблагоприятные высказывания, якобы сделанные царем о его величестве и о последнем посещении России его величе­ством. Император потребовал, чтобы я прочел ему одно из таких донесений, которое я держал в руках. Я заявил, что не могу на это решиться, так как текст оскорбит его. Император взял документ из моих рук, прочел его и, видимо, был справед­ливо оскорблен текстом выражений, приписанных царю.
Приписываемые императору Александру III мнимыми оче­видцами выражения о впечатлении, произведенном на него ку­зеном во время его последнего визита в Петергоф, действительно были такими неприятными, что я колебался, упоминать ли вооб­ще его величеству обо всем этом донесении. У меня и без того не было уверенности в том, что источники и сведения графа Гацфельдта являются подлинными; подложные документы, под­сунутые императору Александру в 1887 г. из Парижа, были с успехом опровергнуты мною. Они побуждали меня подумать о возможном намерении с помощью фальсификации попытаться воздействовать с другой стороны в аналогичном направлении на нашего монарха, чтобы восстановить его против русского родственника и в англо-русских спорных вопросах сделать вра­гом России, а следовательно, прямо или косвенно союзником Англии. Правда, мы живем уже не в те времена, когда оскор­бительные шутки Фридриха Великого превращали императ­рицу Елизавету и госпожу де Помпадур, т. е. тогдашнюю Францию, в противников Пруссии. Тем не менее я не мог заставить себя зачитать или сообщить своему собственному суверену выражения, приписанные царю. Однако, с другой стороны, мне приходилось считаться с тем, что император, как обычно, охвачен недоверием, не скрываю ли я от него важные депеши, и что наведение им справок не ограничивалось непосредствен­ным обращением ко мне. Император не всегда относился к своим министрам с таким же доверием, как к их подчиненным, и граф Гацфельдт, как полезный и послушный дипломат, иногда поль­зовался большим доверием, чем его начальник. При встречах в Берлине или Лондоне Гацфельдт легко мог обратиться к его величеству с вопросом, произвели ли на императора впечатле­ние и какое эти поразительные и важные сообщения. Если бы при этом обнаружилось, что я не использовал их, а просто приложил к делу,— а это было бы лучше всего, — император мог бы мысленно или устно упрекнуть меня в том, что я в инте­ресах России утаил от него эти депеши. Именно так было днем позже с военными донесениями одного из консулов. Кроме того, полному умолчанию о донесениях Гацфельдта противо­речило мое намерение побудить императора отказаться от вто­ричного посещения Петербурга. Я надеялся, что император посчитается с моим категорическим отказом сообщить ему при­ложения к донесению Гацфельдта, как, без сомнения, сделали бы его отец и дед. Поэтому я ограничился изложением докумен­тов и намекнул, что из них явствует нежелательность визита императора для царя, которому будет приятнее, если визит не состоится. Текст, который император взял своими руками и прочитал, несомненно, глубоко его оскорбил, как можно было себе представить.


виль2

Перемена в личных отношениях между императорами Виль­гельмом II и Александром III вначале оказала на настроение пер­вого такое влияние, которое нельзя было наблюдать без тревоги.
В мае 1884 г. принц Вильгельм был послан своим дедом в Россию, чтобы поздравить наследника престола с достиже­нием совершеннолетия. Близкое родство и уважение Але­ксандра III к своему двоюродному деду обеспечили принцу благосклонный прием и внимательное отношение, к которому он в то время в своей семье еще не привык; выполняя инструк­ции деда, он держал себя осторожно и сдержанно; у обеих сто­рон осталось удовлетворительное впечатление. Летом 1886 г. принц снова отправился в Россию, чтобы приветствовать в Брест-Литовске императора, который производил смотр вой­скам в польских губерниях. Здесь он был принят еще более радушно, чем при первом визите, и имел случай высказать взгляды, которые пришлись по вкусу императору, так как произошел его разрыв с болгарским князем Александром, а влияние русских в Константинополе пришлось поддержи­вать в напряженной борьбе против влияния англичан. Еще в ранней юности принц с предубеждением относился к Англии и всему английскому, был недоволен королевой Викторией и ничего не хотел слышать о браке своей сестры с Александром Баттенбергским. Потсдамские офицеры рассказывали в то время о резких проявлениях антианглийских настроений принца. Было естественно, что в политическом разговоре, в который его втянул император, он выражал свое согласие со взглядами последнего, — при этом выражал, может быть, больше, чем царь этому мог поверить; впечатление принца, что он завое­вал полное доверие Александра III , возможно, не соответ­ствовало действительности.

Намереваясь использовать в политических интересах свои отношения с русским императором, который в ноябре 1887 г., возвращаясь из Копенгагена, проезжал через Берлин, принц ночью выехал ему навстречу в Виттенберг. Император еще спал, и принц увидел его лишь незадолго до прибытия в Берлин, притом в присутствии части свиты. После обеда во дворце, спускаясь с кем-то по лестнице, он сказал, что ему не предста­вилось случая беседовать с русским императором. Сдержан­ность гостя объяснялась, если и не прежними его наблюдениями, то, во всяком случае, тем, что в Копенгагене он в уэльских и вельфских кругах узнал мнение о внуке королевы, которое тогда господствовало в английской королевской семье. Эта сдер­жанность, естественно, вызвала недовольство принца Вильгель­ма; недовольство было замечено окружением принца, раз­дувалось и использовалось непрошенными военными элемен­тами, которые считали тогда уместной войну против России, Эта мысль завладела генеральным штабом так сильно, что генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее обсуждал ее с ав­стрийским послом графом Сечени. Последний донес об этом в Вену, и вскоре после этого император России спросил гер­манского посла фон Швейница: «Зачем вы натравливаете Ав­стрию против меня?»


Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк «Мысли и воспоминания»